Любовь цвета дождя

Часть 11

Марина

Сны творческих людей и сумасшедших схожи.

Наверно потому, что в определенной степени творчество похоже на шизофрению. Буйное воображение созидателя проламывает границы реальности, выходит за рамки обычного восприятия – и тогда открывается возможность создать нечто достойное внимания зрителей, пресыщенных современным обилием информационных потоков...

А потом мозг, перевозбужденный очередным приступом творчества, отключается – но и во сне не может отдохнуть, по инерции генерируя либо восторженно-прекрасные сновидения, либо лютые кошмары.

Но бывает, что после особенно жестоких приступов он отрубается напрочь.

И тогда творцу снится тьма.

Абсолютная.

Беспросветная, словно дно Марианской впадины, похороненное под многометровой толщей воды.

Сюда не проникает свет.

Здесь нет ничего, кроме мрака, очень похожего на смерть – но пока что не являющегося ею. Хотя бы потому, что и сюда из внешнего мира может чудом пробиться дребезжащий звук, так похожий на хриплую трель дверного звонка...

Я вынырнула из своего сна – и обнаружила себя лежащей на полу с высохшей кистью в руке. Солнце, пробившееся сквозь неплотно задернутые шторы, уже вовсю изучало своими лучами то, что я нарисовала за эту ночь – и мне, взглянувшей на свои творения, вдруг стало стыдно перед солнцем.

Это были не картины.

На полотнах красовалось торжество безумия, которое стоило немедленно смыть, пока оно окончательно не высохло…

Но для этого первым делом нужно было встать с пола, и сначала разобраться, кто это столь настойчиво названивает мне в дверь.

Подняться оказалось непросто.

Тело ломило, словно по нему всю ночь вдумчиво лупили рельефными молотками для отбивания мяса. Неудивительно – сон на голом полу никому еще не прибавлял здоровья.

Приподнявшись, я мельком бросила взгляд на зеркало – и поскорее отвернулась. Не знаю, может именно так и должна выглядеть настоящая художница, посвятившая ночь великим свершениям на ниве живописи. Но, как по мне, эту измазанную красками лахудру ни в коем случае нельзя было показывать людям во избежание повышения статистики сердечных приступов.

А дверной звонок между тем продолжал дребезжать - и я поплелась к двери. Надо же выяснить, может я стала лунатиком, и в ночи на волне вдохновения не только нарисовала какую-то чушь, но и перегрызла кому-нибудь горло, а теперь этого не помню. Я и те свои поделки рисовала в каком-то тумане, так что во имя благополучия человечества и успокоения своей совести дверь я всё-таки решила открыть.

Но, когда я ее распахнула с мыслью «будь что будет», на пороге стоял не суровый страж порядка, а Антуан. Свежевыбритый, с красиво уложенными волосами, в черной рубашке, синих джинсах и бежевом кожаном пальто, которое ему очень шло. В руках незваный гость держал термос и большой бумажный пакет, а в зубах у него был зажат длинный черенок белой розы.

Увидев меня, Антуан коротко кивнул и пошел прямо на меня, отчего я была вынуждена невольно отстраниться, пропустив его в квартиру. Стыдно за свой внешний вид мне стало потом, когда я закрыла дверь и осознала, что выгляжу словно баба-яга в молодые годы.

Но деваться было некуда, и я поплелась следом за Антуаном, чувствуя, как кровь, бросившаяся в лицо, не хуже контрастного душа вымывает из моей головы остатки сна.

Гостю же, похоже, мой внешний вид был ничуть не интересен. Розу он поставил в банку с мутной водой, из которой торчали замоченные кисти, подошел к столу, отвинтил крышку термоса, налил в нее кофе, и по-хозяйски начал раскладывать круассаны из пакета прямо на палитре, густо измазанной красками.

Я попыталась что-то сказать, но Антуан покачал головой:

- Всё потом. Сначала завтрак. Душевные порывы сжигают много энергии, потому творческий человек должен не есть, не кушать, а жрать. Иначе он рискует загнуться от недостатка калорий и лишить потомков счастья лицезреть свои ненаписанные шедевры.

Мне очень захотелось возразить, но тут моих ноздрей коснулся аромат горячего кофе, замешанный на запахе свежих круассанов – и я поняла, что Антуан знает жизнь лучше меня. Ибо мой болезненно сжавшийся желудок был полностью с ним согласен: я хотела не есть, а именно жрать. И непонятно было, чего мне сейчас больше стыдиться – прошлой ночи, когда я с раздвинутыми ногами изображала холст перед фактически незнакомым мужчиной, своего теперешнего внешнего вида, или же моего животного желания наброситься на принесенный завтрак и уничтожить его с азартом волчицы, не евшей неделю.

Так и не определившись в приоритетах, я отбросила смущение, подошла к палитре, и принялась уминать слегка испачканные краской круассаны, чувствуя, как крошки, падая вниз, щекочут мои босые ноги.

Но я очень хотела есть, и мне было наплевать на приличия. Похоже, еще немного, и я вообще разучусь стыдиться. Кстати, полезный навык в наше время, очень помогающий продвигать свое творчество даже осознавая, что твои поделки совершенно не достойны носить столь красивое и высокопарное название.

- Мне нравится.

- Что? – не поняла я – и чуть не подавилась. Переспрашивать с набитым ртом опасное занятие, можно поперхнуться собственным вопросом.

- Мне нравится, что ты почти перестала стесняться. Не против, если мы перейдем на «ты»?

Я пожала плечами. После того, как мужчина разрисовывал тебе красками промежность, наверно можно допустить в его сторону некоторые послабления в этикете.

А еще я не совсем поняла, что именно ему понравилось. То, что я выгляжу как бомж, или что чавкаю словно голодная хрюшка, дорвавшаяся до корыта?