Любовь для Горя

Глава 1. Фея любви.

— За воеводу! — взревел трактир дружным мужицким хором, и застучали глиняные крынки. Горислав только поморщился. Я понимал, что моё возвращение, да сразу в статусе наместника, будут отмечать бурно, но сам устал. Хотелось просто упасть на кровать, чтоб под спиной было не войлочное одеяло или вонючая после дождя шкура, а мягкая перина, ну или, на худой конец, набитый сеном тюк — сухой, без клопов и не вонючий. Спал бы и спал.

Вдруг голоса в трактире затихли, дверь отворилась, и в зал вошла девица. Не вошла. Вплыла. Тонкая, ладная, с румянцем и красотой нездешней. Мужики глянули на неё и тут же вернулись к своим делам. Странное дело: даже ни одной скабрёзности не прозвучало.

— Это кто? — спрашиваю у трактирщика. Я сегодня не сидел ни с кем за столом, кочевал от одного к другому, всё чаще оставаясь у стойки старого приятеля — Ждана, владельца забегаловки. Вечер шёл прекрасно и без участия героя торжества.

— Это? Фея любви, — пожимает плечами Ждан, будто феи у нас каждый день разгуливают.

Всматриваюсь в лицо приятеля: вдруг шутит? Но тот предельно серьёзен. А я хмурюсь. За время войны я повидал всякого, а вот фей любви вживую не встречал. Слышать — слышал, а вот свидеться судьба не дала. Родственниц их — фей подводных да лесных — видывал порой, издалека. Не любили эти мирные создания кровь, а от воинов кровью смердит за многие вёрсты.

Вглядываюсь в юную красотку внимательнее: живая, улыбчивая, она порхала от собеседника к собеседнику, всем улыбаясь, но никого не привечая особо.

— И что же, правду про них говорят? — приложившись ещё раз к уж больно крепкому пиву, уточняю у Ждана.

— Что именно? — приятель понимающе щурится: видать, не я первый любопытствую.

— Ну, что раны душевные лечит да удачу приносит? — спрашиваю первое, что всплывает из баек, рассказанных на привалах.

— И раны лечит, и удачу приносит, — кивает трактирщик. — И сама выбирает, кому помощь её нужна.

— Неужто силком никто не тащит? — удивлённо вскидываю бровь. У нас за то наказание, конечно, суровое, но поди докажи: слово против слова, а девкам веры нет — это известный факт. Кто ж поверит, что бравый дружинник мог вести себя как скот?

Увы, кому как не ему, Гориславу, знать, что могут. И на войне повидал разного, и как командиру приходилось не раз бравых воинов, в пылу битвы голову потерявших, остужать. Да и род мой, славный, военный, магически одарённый, вёл своё начало от бастарда княжеского. Сам князь похоть в узде сдержать не смог, когда увидел красоту жены друга своего, побратима. Даже в семейных преданиях молчат о том, как миром дело решить удалось. Сам бы я вряд ли б такое оскорбление снёс. Хотя никто, кроме семьи, не знал. Даже княжеские отпрыски уже не ведали.

Князь наш нынешний, молодой Ратибор, как‑то в пылу победного пира очень тужил, что Горе не брат ему, а только побратим. А я ему и правда не брат — дядька пятиюродный. Хотя, может, и к лучшему, что про то, кроме самого воеводы, никто и не знает уже. И не узнает. У родителей моих детей больше не случилось, дядьки с семьями не пережили последнюю эпидемию, а я ни с кем делиться не собирается.

Из размышлений меня вывел спокойный голос Ждана. Он уже много зим владел трактиром и чувствовал своего гостя: когда надо, давал подумать, когда надо — вступал в разговор.

— Так учёные уже. Когда она тут только появилась, был у нас Ванька Скоробогатый, помнишь такого? — Разговаривая, Ждан наливает ещё пяток кружек пива и отдаёт разносчицам. Разбитные девахи мчатся к столам, торопясь порадовать воинов, глупо подхихикивая на ходу.

— Помню, как не помнить, — киваю я. Ванька был из рода купеческого, да больно нищего. Вот только сам преуспел. Водил караваны на Восток, торговал пряностями да диковинами. Удачлив был чрезмеры.

— Ну вот, зацепило его больно, что фея наша вниманием его обделяла. Говорила, что удачи у него своей хватает, а любовь к ней не прилагается. — Рассказ из уст трактирщика тёк мерно, будто речка неспешная, и не мешал тому заниматься хозяйскими делами. — Ходил кругами, ходил, да в один момент пропал. Ушёл с караваном и не вернулся. Вернулись потом наёмники, что с ним ушли в тот раз, — да не все. Человек пять всего. Рассказывали, что сорвался в путь Ванька нежданно, чуть раньше срока. Весь был радостный, взбудораженный, как после удачных продаж. Вот только всю дорогу их сопровождали неудачи: то лошадь ногу подвернёт, то у повозки ось сломается. Раз пять натыкались на разбойников, водой отравились. Будто удача вся отвернулась разом от Ивана. Купцы, что ехали с ним, роптали. Наёмники богам своим молились, чтоб хоть немного удачи вернуть.

— Не получилось? — спрашиваю очевидное, принимая очередную кружку у Ждана.

— Не, кочевники напали уже на обратном пути, — безразлично пожал плечами трактирщик и невозмутимо продолжил свой рассказ. — Перерезали всех, кого достали, а эти просто сбежали. Говорят: «Трусость не порок, когда боги гневаются».

— Ну а фея‑то тут причём? — решаю всё же уточнить.

— Так кто‑то видел, что в ночь накануне отъезда он фею силком к себе утащил, — Ждан поясняет, будто очевидное, забывая, что меня в родных землях почитай восемь зим не было. — Она не появлялась в городе всё время, пока не было каравана. А соседи Ваньки тоже богам ходили молиться: у кого скотина перемёрла, у кого земли вредитель попортил, у кого склады сгорели. С тех пор у нас её никто и пальцем не трогает.