Любовь и магия

Микоша

— Микоша, — гладила мать её брови и целовала в висок, — ты самая лучшая, самая красивая, самая нежная, дорогой мой ребенок. Взгляни на небо, — ночь стояла морозная, — смотри какое оно бездонное — это как любовь моя к тебе Коша.

Странно и тихо теперь без нее.

— Лебединая моя, — Микоша плела венок сидя на нагретом солнцем пригорке, — родная душа моя, смотришь? Рядом? Жизнь пред тобой моя, гляди! — она надела сплетённый венок и закружилась вскинув руки вверх, — Смотри!

И теплый ветер ласкающий щеки доносил откуда-то шелестящий смех её матери.

Не страдала Коша по потере, Смерть всегда шла с ней рядом и она как-то сразу приняла свою долю. Попрощалась она с матерью, еще когда у той впервые сердце заболело — заранее.

— Коша, сердце мое бьётся лишь для тебя и в нем столько славной любви, — она взяла её руку в свои, — и оно не справляется, в том лишь моя вина.

— Матушка, не твоя, — Коша котёнком приникла щекой к её плечу. — Ты моя Лебёдушка, светлая, нет в тебе греха и вины на тебе быть не может.

Времени много прошло, а всё не видно было отца Коши, и слух по деревне пошел, что забыл тот о ней. Сиротой только пробыла она лишь до лета. Из горизонта, на фоне вечереющего неба, въехало в селение четыре всадника, трое на вороных, а четвертый на гнедой в яблоках. Звёзды ночь отгорели и деревенские вышли её провожать. Обнял Микошу староста селения, словно беря взаймы огонёк из чужого очага и передал в прощальном хороводе всему селению.

Девушка не роптала сидя в седле со всадником, не знала она их четверых, но раз отец так изволил, то так тому и быть. Молчали они и она молчала. Когда в пути, с седла свесился и повалился первый всадник, Микоша поняла, что отец в неведении о её силе. Она пыталась заговорить с остальными, но те молчали и даже словно не заметили смерти товарища.

Сквозь кроны деревьев пробивались пятнами лучи полуденного солнца. Микоша ехала в седле теперь сама, сперва неуверенно, но сейчас уже лучше. Иногда склоняясь к вороному она шептала ему нежности и гладила холку, и конь слушался. К вечеру рухнул второй всадник освободив гнедого в яблоках. Микоша опять попыталась заговорить, но её не слушали.

— Не хотите себе помочь, — девушка обернулась на замыкающего в попытках разглядеть лицо под глубоким капюшоном. — Мне хоть помогите. Ночь уже, неужели без привала ехать станем?

Но даже у реки они встали лишь на коротких полчаса. Ноги Микоши затекли и болели, клонило в сон. Тот, что впереди ехал, притормозил, забрал у неё поводья и сам повел лошадь. Так девушка поняла, что ей можно отдохнуть, легла грудью, взялась за ремень шейного очка, чтобы не упасть и закрыла глаза. Тело всё ломило, но веки оказались тяжелы непомерно. Сколько поспать удалось она не поняла, сил не прибавилось, а тот, что ехал впереди так же прямо и сидел. Последний остался.

— Знать не хочу, что вам велено! — разозлилась Коша. — Но так мы не дойдём. Может не ведал отец на что отправляет своих людей, но и ты умрёшь если не примешь это, — она сняла с себя материн кулон и кинул в прямую спину последнего. — Надень! Или пропаду я одна в этом лесу.

Всадник спешился, поднял упавшую на землю вещь, засунул под перчатку и вновь оседлал свою лошадь. Позади шли два скакуна без наездников, послушно, не разбредаясь. Микоша не трогала чужая смерть, не видела она в этом зла и виновной себя не считала. Бранила мысленно отца, раз тот не ведал, то значит и писем матери не читал, а, видно, только последнее, что черной лентой перемотано было. Думала она, что же будет, а ожидать стоило заточения или изгнания назад. А может против врагов её пустят? Так и не все враги от её силы умрут и не все свои выживут. Она не в силах контролировать магию Смерти…

Вот старику, старосте их поселения, ничего не стало, без амулета ходил и седьмой десяток разменял, как и не рядом с Микошей жил. Потому что он знал и верил в свое чистое сердце, а таких сила не забирала. Так что девушка считала, что нет на ней вины в смертях, не заслужили они жизни вот и забрала их Смерть. А раз всадник этот последний из четверых остался, то достоин шанса, впрочем, и дорогу кто-то должен был показать. Что касаемо матушки её, то несчастье женщину коснулось по другой причине. Не Кошина сила забрала Ханлу, а слабость телесная. Ведьма та была сильная, вот только за собой не уследила.

Пейзажи менялись постепенно, тополя шелестели своими мощными кронами, по звуку словно быстрая река вблизи. Но та река, которую они проходили вчера, вилась широкой дугой за много верст от их тропы. Микоша жевала сухари, а когда они последний раз спешивались нарвала целый пучок дикого щавеля. Вода её закончилась и всадник молча передал свою флягу. Скучно и тяжело было девушке, до безумия, иногда она запевала баллады, так и мысли дурные в голову не лезли, и спина не так болела.

И незаметно лес кончился, густая зелень перестала закрывать небо. Солнечные лучи постепенно заходящее за горы ласкали крыши многочисленных домов на плато, этот город словно в чаше, окружённый со всех сторон. Вот они на холме, за ними плотный лес, справа река извивается. И прямо напротив, через хребет холмов скалистая гора за которой скрывался рассеивающийся из-за облаков свет заката. Вниз они не спустились, пошли по хребту в обход, вдоль редких невысоких деревьев. Тропа была узкой, но кони словно не замечали опасности склона, спешили домой. Микоша поняла, что пришли они и идут к имению под скалой.

Каменная стена огораживающая дом, в высоких три этажа, уже подсвечивалась огнями и хоть ворота были открыты девушка видел часть герба на одной из мощных дверей. Герб этот представлял собой два символа «v» в овале, такой формы кулон серебряный у неё был под рубахой. Два клыка, только не в пасти, а во рту человеческом. Ханла много говорила о её отце, о том кто он и как его народ живёт. И ждала, что и у Микоши скоро будут отцовские зубы, но так и не случилось такого. Четыре года Коша и сама ждала, как впервые мать об этом заговорила, но видимо зря. А оно и к лучшему, так она считала, к чему ей клыков желать? Коша только рада была, что на мать похожа и даже не мечтала хоть в чем-то отличаться от неё. Но даже чертами лица и цветом волос девушка хоть и походил на матушку, все-таки было в ней что-то неземное, что-то свое, невозможное. На Коше черты Ханлы играли другими красками, словно ярче и нежнее раскрывались нежели на лице родительницы.