Любовь и ненависть в сети

Глава 17 — Не лапки

Ксюша

Чайник бурлил, и спустя пару минут издал характерный сигнал, пока я сидела на кухне и полировала взглядом стену. А папа проделывал то же самое со мной.

Вот только у меня не было настроения изливать кому-то душу.

Разумеется, я папе доверяла, но говорить нужно тогда, когда точно знаешь, что чувствуешь и чего хочешь. В противном случае, любой диалог — это сотрясание воздуха и потенциальная почва для очередного скандала на пустом месте, за который потом всем будет стыдно.

И с чего он решил устроить ночное чаепитие?

Никогда такого не было…

Похоже, я где-то серьёзно накосячила. Понять бы ещё, где именно…

— Спрашивай, — я подула на напиток и попробовала пригубить, но поняла, что рановато.

— О чём? — косил под святую невинность отец.

— Не придуривайся. Ты же не просто так вот это всё организовал, — показала на стол. — Или, хочешь сказать, что остро захотелось сладкого чёрного чая с бутербродами вприкуску?

— Ну, раз ты сама предлагаешь, — он нарочито медленно откусил хлеб с докторской и сделал пару глотков из кружки. Продолжил, лишь когда всё прожевал. — Ты очень беспокоишь нас с мамой.

Ай, блин! Я уже успела надумать.

Обычно так говорят, когда что-то подозревают, но при этом ничего не знают. Моя изначальная догадка была верной.

— Со мной всё нормально.

— Да? И поэтому ты с заплаканными глазами под утро из комнаты выползаешь? Раньше ты приходила со своих собраний студенческих и прямо сверкала, а сейчас что?

— Я разберусь, — процедила, сжимая кружку.

Разумеется, все стали отмечать, что у меня нелады с настроением, а, возможно, и головой. Вот только последнее мало кто решался озвучивать.

Родители не стали исключением, учитывая, что мы живём на одной территории. Приятно, что им на меня не плевать, но…

— Ксюша, это не разговор из серии «чисто узнать», я действительно вижу проблему и не хочу, чтобы она принимала обороты.

— Папа, мне не пять лет!

— Давно уже не пять, — строгость в его взгляде разбавилась привычной нежностью, и от этого коктейля защемило в груди. — Но я всегда буду оберегать тебя, моя ласточка, что бы ты там ни думала. Для меня ты навсегда останешься маленькой девочкой, которую я на руках носил, пока она не могла спать в горизонтальном положении.

У меня всегда был дом, куда я могла вернуться, и человек, который всегда мог меня понять. Даже два. Но и делиться с ними самым сокровенным… Нет, я так не могу.

Разве можно вот так взять и рассказать? Да и чем они помогут?

Здесь бы реально самой разобраться во всём, прежде чем окружающим сообщать. Попроси меня отец объясниться, допустим, вчера, я бы без раздумий всё выложила.

Потому что была уверена: Довлатов — козёл, а я близкая родня Д’Артаньяна. А сейчас выходило, что всё вообще не так, и рассказывать мне просто нечего. Потому что мозг всеми силами хватался за старую картину мира, прекрасно осознавая, что с принятием новой придёт полное саморазрушение.

Рассказать о произошедшем вслух — всё равно что признать. И вот тут я уже не могу дать гарантий, что всё пойдёт так, как надо.

— Просто устала, па, — отхлебнула чай и посмотрела в тёмное окно. — Много всего навалилось. Сама виновата, загрузила себя, не рассчитала силы.

— Именно поэтому ты поехала на встречу с друзьями, чуть ли не трясясь от страха, а потом пришла, будто тебя как следует отделали, — родитель покачал головой. — Не лги мне, Ксюша. Ты знаешь, я этого не люблю.

Да, это, пожалуй, единственное, за что я в своё время ремня от отца схлопотала.

— Пап, не хочу об этом…

— А придётся.

— Вот чего ты в душу лезешь, а?

— Не лез бы, если бы ты в вурдалака не превратилась. Когда мать в последний раз видела? Не просто знала, что она где-то рядом, а именно разговаривала? А я тебе скажу, что очень давно. На вопросы не реагируешь, ничего не ешь, никуда толком не выходишь помимо своих студенческих дел и репетиторства. И ты предлагаешь нам просто смотреть на это?

Тянуло ответить: «Так не смотрите!»

Но это было бы совсем уже грубостью. Они ведь действительно хотели как лучше и не лезли каждую минуту с расспросами.

Папа взял меня за руку и легонько сжал её в знак поддержки.

— Скажи нам, кто тебя расстроил. Я либо сам ему уши надеру, либо подскажу, как это сделать.

— Не знаю, пап, — я опустила голову на столешницу с лёгким стуком. Как будто этот микроудар помог бы мне вернуть мозги на место. Было бы что возвращать! — Сначала я думала, что меня обидели, а теперь сама не понимаю.

— Рассказывай, золотце, — он нежно погладил меня по голове свободной рукой. — Не переживай, всё решим.

И меня просто прорвало. Я рассказывала всё с самого начала, вспоминая главного отравителя моей школьной, а затем и университетской жизни. Не стала утаивать ничего.

Теперь папа знал и про приложение, и про Андрюхины махинации, и про происшествие на зимнем выезде.

Надо отдать должное, он не прерывал. Ну, почти. Когда дело дошло до последнего пункта, отец разве что не взорвался. От серьёзного разговора на эту тему спасал мамин сон. Никто из нас не хотел разбудить её и взволновать подобными подробностями моей жизни.

И вот, настал момент, когда рассказывать больше было нечего. Я дошла сегодняшнего момента.

— Как-то так, — развела руками и тяжело вздохнула. — Я вообще не понимаю, что происходит. Грешным делом, подумала перевестись в другой вуз, но понимаю, что это тупейшая из всевозможных идей.

— Не тупейшая, но малоэффективная, — с доброй усмешкой проговорил папа. — Мы с мамой уже думали, что случилось что-то серьёзное.

Я вскинула голову и возмущённо уставилась на родителя.

Сам попросил излить душу, а теперь смеётся?! Да, у меня трагедия вселенского масштаба! Кризис личности! Пограничное состояние между нормальной жизнью и дуркой! А ему весело, серьёзно? Это шутка такая?