Любовь и сгущенка

2 глава

Коридорчик, узкий и полутёмный, внезапно расширился, открыв взгляду небольшой зал с арочным проёмом. За аркой располагалась идентичная по размеру комната, словно зеркальное отражение первой.

В левой части помещения примостился невысокий прилавок, украшенный с почти трогательной заботой: плетёные корзины были застелены накрахмаленными кружевными салфетками, на которых красовались румяные булки и крендели, щедро посыпанные сахарной пудрой. Их золотистый блеск манил и дразнил обоняние. Рядом, словно драгоценный сосуд, стояла высокая стеклянная колба с миниатюрным краником — наполовину наполненная густым коричневым напитком, от которого поднимался едва заметный пар.

За прилавком хлопотал полный мужчина в полосатых штанах, белоснежной рубахе и чёрном жилете. Его круглое лицо с тёмно‑рыжими волосами, усами и короткой бородой того же оттенка расплывалось в широкой улыбке, когда он принимал монетку от элегантной дамы. Разглядев номинал, его лицо стало ещё круглее от удовольствия. Ловкими движениями он спрятал монету в карман и из резной деревянной шкатулки отсчитал сдачу. Дама, кивнув, направилась к выходу, бережно прикрывая корзинку салфеткой. За ней семенила маленькая девочка в белоснежном чепчике и светло‑голубом платье, украшенном белыми кружевами, выглядывающими из‑под юбки, доходящей до лодыжек. Ребёнок неуклюже, но быстро переставлял крепкие ножки, торопясь за хозяйкой.

Я проводила их взглядом до двери и тут же наткнулась на пристальный взор мадам Жу‑жу. Её брови медленно, но угрожающе сдвигались к переносице:

— Ир‑р‑рма! Что ты встала? Тебе работы мало? — протянула она, указывая перстом на стену, где была закреплена деревянная решётка с крючками — очевидно, для кружек.

Я поспешно развесила посуду и скрылась в коридорчике. Краем глаза успела заметить, что зал явно предназначался для посетителей: вдоль стен стояли лавки со спинками, между ними — массивные деревянные столы и стулья. Здесь обедали люди, имевшие возможность платить за еду. Но почему они не ели дома? Возможно, у них были слуги, готовившие куда изысканнее, чем здесь…

В соседнем зале я мельком увидела несколько посетителей за столами, окружёнными уже не стульями, а креслами с обивкой из дорогой ткани. Очевидно, заведение делилось по сословиям — каждый находил место по своему достатку.

Возвращаясь назад, я невольно замедлила шаг возле корзины с яйцами, стоявшей на краю стола. Убедившись, что никто не наблюдает, ловко выхватила два. Голод превращал меня в воровку, но иного выхода не было.

Осмотрев свою каморку, я заметила на полке стопку тканевых мешков — вероятно, из них когда‑то высыпали крупу. Один я приспособила под тайник: спрятала туда яйца и надёжно припрятала. Вскоре принесли новую гору посуды — пора было менять воду. Я направилась к колонке, предварительно замочив тарелки в тазу, чтобы не пришлось долго оттирать их в ледяной воде.

Руки нещадно мёрзли — солнце не заглядывало в этот сырой проулок, где царила промозглая сырость. Мне отчаянно хотелось свернуться клубочком где‑нибудь на солнышке, как кот, и согреться.

Возле колонки я заметила дедушку Рина — он рубил хворост и складывал в корзину.

— Где вы берёте хворост? — спросила я.

— Мадам покупает у мальчишек для печки, — ответил он, не прерывая работы.

— А эти поломанные корзины что будете делать?

— Сожгу в печке вечером.

— Можно мне одну взять?

— Ирма, я её припрячу для тебя, — кивнул он.

— Спасибо. Скажите, как вас зовут?

— Меня зовут Рин, но здесь никто не называет меня по имени, — вздохнул он.

— Давно вы тут работаете?

— С детства. Не помню родителей. Сначала служил у мадам Жу‑жу дома, потом она пристроила сюда, в кафе, которое открыл её муж. Пока был молод, помогал на кухне, потом перевели сюда.

— А где вы живёте?

— За печкой. Там все мои вещи.

— Вам платят за работу?

Он удивлённо посмотрел на меня:

— Ирма, здесь никому не платят. Вечером мы получаем суп — вот и вся плата.

Эта новость заставила меня задуматься. Неудивительно, что девочка, в чьём теле я оказалась, была такой худой и голодной. Вероятно, свою порцию она отдавала матери, оставаясь сама без еды. «Нужно найти более оплачиваемую работу, иначе здесь можно просто умереть», — размышляла я, продолжая мыть посуду.

Вернувшись в зал с очередной горой грязной посуды, я бросила взгляд на корзину с овощами. «Если мне не платят, я буду брать плату сама», — решила я. Неизвестно, как здесь карают за воровство, но выбора не было.

В тот же мешок, где лежали яйца, я незаметно накидала моркови и лука. Забирая тарелки, приметила нетронутую краюшку хлеба — и её спрятала в очередной мешочек. Сердце согревалось мыслью, что я понемногу собираю еду для женщины, оставшейся в одиночестве.

После обеда всех позвали на суп. Слугам разливали жидкую похлёбку — разваренные овощи превратились почти в пюре. Кто‑то крошил в миску хлеб, лежавший тут же на столе. Рочел добавила в свою порцию варёное яйцо, а повар с помощником не постеснялись положить по кусочку мяса.

Я потянулась к яйцам, но тут же получила резкий удар по руке от той самой девушки, что ранее вырывала у меня чашку:

— Тебе не положено! Только нам!

Потерев ушибленное место, я направилась к хлебу. Три куска взяла открыто, два завернула в подол, чтобы спрятать, и принялась есть. Горячая похлёбка разлила по телу тепло, и я почувствовала, как согреваюсь. Не заметила, как опустела миска, но ощутила сытость и нарастающую сонливость.

Оглядевшись, увидела, что никто не обращает на меня внимания: одни занимались делами, другие доедали припрятанную еду — видимо, тоже добытую нечестным путём. Я подошла к котлу, налила ещё миску супа, прикрыла и отнесла в свою комнату. Вечерней еды могли и не дать — лучше запастись.

До вечера я мыла посуду, не разгибая спины. Потом нам раздали хлеб и яйца, а мне вручили две моркови, добавив, что хлеб я ещё не отработала. Теперь я ясно видела систему: слуг кормили по принципу «сколько сделал — столько получил».