Любовь и сгущенка

3 глава

Я сжалась в комок, закрыла голову руками, зажмурилась и замерла в ожидании чего‑то страшного. В ушах грохотал топот копыт — всё ближе, всё яростнее. Воздух содрогался от тяжёлого ритма, и каждый удар сердца отзывался в висках: «Сейчас… сейчас…»

Внезапно чья‑то твёрдая рука рванула меня за плечо. Я взлетела с земли, будто перышко, и с размаху впечаталась лицом в грудь незнакомого мужчины. От него пахло кожей, табаком и чем‑то терпким, незнакомым.

Он был высок, статен, с благородной осанкой. Тёмная бородка, аккуратно подстриженная, подчёркивала чёткие линии скул. А глаза… пронзительные, холодные, как льдинки, — скользнули по мне с ленивым любопытством, будто оценивали товар на рынке.

Я уставилась на него, раскрыв рот, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, а в голове — ни единой мысли, только эхо собственного пульса.

Мужчина усмехнулся, отстранился и небрежно стряхнул с куртки прилипшие кусочки сена.

— Замарашка, тебе надоело жить? Решила помереть? — Его голос звучал ровно, почти скучающе. — С такими глазами можно ещё пойти на улицу падших и найти себе любовника.

Слова ударили, как пощёчина. Я вздрогнула, чувствуя, как внутри всё скручивается от отвращения. «Улица падших… проститутка…» — мысль обожгла, и меня передёрнуло.

Он развернулся, постукивая тростью по мостовой, и зашагал прочь, не удостоив меня больше ни взглядом. А я стояла, оглушённая, пока его силуэт не растворился в сумерках.

«Нужно быть осторожнее, — повторяла я про себя, сжимая кулаки. — Один неверный шаг — и всё. Никто не станет возиться с очередной бездомной. Просто оттащат в канаву, и будешь гнить там, пока вороны не доберутся…»

Подходя к кафе, я заметила, как из дверей выплывает мадам Жу‑жу — её платье шуршало, как шёлковый шёпот, а на шее переливались бусы, будто капли расплавленного золота. Я метнулась в проулок, скользнула к задней двери, прижимаясь к холодной кирпичной стене.

День тянулся медленно, но без потрясений. Сегодня на меня почти не обращали внимания — видимо, привыкли к моей тени, скользящей по углам. Это было на руку.

В углу печи я приметила брошенный чугунок. Осторожно придвинула его к самому краю, где жар был не таким сильным, и наполнила водой. Когда жидкость согрелась, окунула руки — и на мгновение закрыла глаза от блаженства. Тепло разливалось по пальцам, прогоняя постоянный, въевшийся холод.

Удалось стянуть у прачки несколько чистых полотенец — грубых, но целых. Свою старую тряпку я вечером простирнула в тёплой воде, отжала и повесила сушиться на палку, которую пристроила между двумя выступами кирпичной кладки. Ткань пахла мылом и дымом — почти роскошь.

С яйцами тоже повезло: в этот раз удалось утащить больше. Вчерашний голод не прошёл бесследно — желудок сжимался при мысли о еде.

К закату я нагрела в бадье немного воды, отгородила уголок тряпками и наконец обмылась. Каждое прикосновение тёплой воды к коже было как прикосновение жизни. Я смывала грязь, усталость, страх — и чувствовала, как внутри разгорается крошечный огонёк надежды.

Когда вышла из импровизированной купальни, тело казалось лёгким, почти невесомым. Я шла домой — нет, не шла, летела, пусть и лишь в мыслях. Физически силы не прибавились, но душа будто расправила крылья.

Ужин — кусок хлеба и остатки яиц — я съела медленно, наслаждаясь каждым кусочком. Потом закуталась в платок, свернулась калачиком и закрыла глаза. Сон пришёл быстро, убаюкивающий, как шёпот ветра.

Проснулась я с непривычной лёгкостью. Тело отзывалось на движения быстрее, чем вчера. «Еда… — мелькнула мысль. — Больше еды, больше тепла — и я смогу…»

За дверью слышались шаги, голоса, скрип половиц. Я замерла, прислушиваясь. Нет, выходить не стоит. Кто‑то может узнать меня, начать расспрашивать… А у меня нет ответов. Только страх и желание спрятаться.

Я ждала, пока звуки затихнут, и лишь тогда выскользнула наружу — тень среди теней, незаметная, но живая.

Утро выдалось на редкость ласковым. Солнце, будто щедро одаривая всех без разбору, разливало по мостовым золотистый свет. Я шла, старательно выбирая солнечные участки — хотелось хоть ненадолго согреться, впитать это тепло каждой клеточкой. Воздух пах свежестью и выпечкой: где‑то рядом, должно быть, открылась пекарня.

У дверей булочной, на тёплых каменных ступеньках, сидел мальчуган. Кучерявые вихры блестели на солнце, а в руках он бережно держал булочку — не ел, а словно любовался ею, с любопытством поглядывая на прохожих. Когда его карие глаза встретились с моими, я невольно улыбнулась. В груди что‑то дрогнуло: столько в этом ребёнке было чистого, незамутнённого счастья.

Он вдруг сорвался с места, подбежал ко мне и с сияющей улыбкой протянул надкушенную булочку:

— Это тебе!

Я замерла, растерявшись. В горле встал ком. Сколько раз я представляла, как мой собственный ребёнок — если бы он был — вот так же радостно делится со мной самым дорогим… Но жизнь сложилась иначе. Бывший всегда находил причины отложить: «Ещё рано», «Нужно встать на ноги», «Подумаем об этом позже». А потом «позже» превратилось в «никогда».

Присев на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, я мягко покачала головой:

— Спасибо, малыш, но ты сам должен съесть булочку, чтобы вырасти большим и сильным! — Я подняла руку, показывая воображаемую отметку над его головой. — Вот досюда!

Он звонко рассмеялся, а потом неожиданно бросился ко мне и обнял за шею, уткнувшись носом в плечо:

— Ты хорошая!

Сердце сжалось от нежности. Я уже потянулась погладить его по пушистым вихрам, но тут раздался резкий, визгливый голос:

— Убери руки от ребёнка!

Подняв глаза, я встретилась со свирепым взглядом той самой блондинки, с которой уже имела несчастье пересекаться. Она подскочила, грубо схватила мальчика за руку и потащила к двери, бросая на меня испепеляющие взгляды.

Я осталась стоять, чувствуя, как тёплая волна умиления сменяется горьким осадком. «Может, я и не королевских кровей, — мысленно парировала я, — но и ты не имеешь права так со мной обращаться». Хотелось крикнуть что‑нибудь едкое, плюнуть вслед — но я сдержалась. Гордо выпрямившись, продолжила путь к кафе.