Любовь и тропики

Глава 1. Добро пожаловать на Занзибар.

Когда ты садишься в самолёт в Дохе, где кондиционер мог бы заморозить лося, а выходишь через семь часов на Занзибаре — организм испытывает культурный, климатический и, простите, кожный шок. С тебя буквально слезает московский цивилизованный покров, и остаётся только мужчина в рубашке, которая пахнет аэропортами и дорогущим шоколадом из дьюти-фри.

Я стоял в очереди на паспортный контроль, пока вентилятор над головой делал вид, что он что-то охлаждает. Он крутился, как местные депутаты на ток-шоу — создавая иллюзию бурной деятельности. Передо мной — туристы: в шортах, дурацких гавайских футболках и с восторгом в глазах. Кто-то уже непонятно где умудрился купить кокос, кто-то делает «селфи с пальмой» на фоне таблички Welcome to Zanzibar.

Я приехал не за кокосами.

— Мистер Вознесенский? — голос был высокий, хрипловатый, с лёгким южным акцентом. Не хочу даже повторять, как иноязычные коверкают мою благородную фамилию.

Местный парень, худой, с широкой улыбкой и бейджиком, на котором было написано: «Ayoub. Local Support Coordinator».

Откуда только они берут такие названия?

— Это я, — сказал, проверяя, на месте ли дипломатическая сумка. На месте. А вот настроение — нет.

Айюб взял мой чемодан, будто он весил как три манго, и поманил меня к выходу.

— Машина ждёт, сэр. Ваша вилла не очень далеко от Стоун-Тауна. Вид будет потрясающий.

Потрясающий — это слово, которое всегда означает, что кондиционер не будет работать, а от комаров предусмотрен лишь пыльный балдахин.

В машине пахло специями, соляркой и будто бы вчерашним рисом. Мы проезжали мимо лавок с фруктами, навесов с одеждой, детей, играющих в футбол между двумя телегами. Африка была не открыткой. Она была — настоящей. Грязной, громкой, ароматной и до тошноты живой.

Мы ехали около двух часов по трассе, которую местные гордо называют «главной». «Недалеко», да… Я пересчитал все пальмы, пару коз, видел мальчика с курицей на веревке и одну странно привлекательную женщину на мотоцикле.

Занзибар, детка.

— Здесь красиво, — сказал я, сам не зная, почему.

Айюб кивнул, улыбаясь:

— Красиво — если умеешь смотреть, мистер. Но вы умеете. Я читал о вас. Вы — тот, кто пытается найти мир. Между теми, кто хочет бить морды.

— Иногда всё равно приходится бить, — я улыбнулся.

Вообще, на самом деле, его интерпретирование моей должности очень точно отражало действительность. Я — специалист по кризисным переговорам. Помогаю людям договориться и не допустить международных скандалов. Умею привести к компромиссу и разъяренных петухов и зажравшихся бизнесменов. Мои инструменты — не пистолеты и не законы. Мои инструменты — логика, психология и знание того, как человек смотрит, когда врет.

Местные инвесторы — с одной стороны. Рыбацкие кооперативы — с другой. А посередине я. Человек, чьё имя знают в высших международных кругах, но при этом одинокий мужик, у которого нет даже собаки, чтобы выслушать его после очередного «конфликта». Только кофе, виски и воспоминания о том, как всё начиналось. И как заканчивается.

На вилле было пусто. Дом в стиле «экзотическая роскошь», с террасой, которая открывала вид на океан — такой синий, что казался ненастоящим. Я скинул рубашку и вышел босиком на каменные плиты, затем ступил на белоснежный мягкий песок. Ветер принёс запах соли и гари. Кто-то жарил рыбу неподалёку.

Мое дело здесь — договориться. Я приехал спасать береговую линию, о которой никто в мире, кроме сотни бедных семей, не знал и знать не хотел. Рыбаки на побережье бастуют, потому что группа европейских инвесторов хочет перекрыть доступ к части акватории. Туристическая зона, яхты, дайвинг — все, как любят толстосумы. Только проблема в том, что местные рыбаки тут ловят с детства. Буквально с шести лет. И еще проблема в том, что если дать взятку не тем, все пойдет по жопе — со скандалом и провокационными статьями в западной прессе.

В комнату уже доставили документы. На столе: планшет, ноутбук, бумажная карта побережья, где красной линией обведены спорные участки.

Я открыл одно из досье. На фото: рыбацкая лодка, мальчишка с сетями, старик с потухшим взглядом. Надпись: Case #7: Kizimkazi village conflict. Типичная история: инвестор хочет участок у моря, где поколениями ловили тунца. Местные орут и грозят вооруженными нападениями. Власти делают вид, что все в порядке.

Я потянулся за чашкой кофе. Кофе был кислый. Не люблю такой.

Телефон пикнул. Сообщение от Кристины, моей ассистентки в Москве, она на первых порах мониторит ситуацию удаленно:

«Будьте осторожны. Вчера там проходил митинг. Похоже, кто-то начинает качать лодку. В прямом смысле».

Я вздохнул.

— Прекрасно. Африка встречает с объятиями.

Я снова вышел на террасу и посмотрел на горизонт. Вдалеке плыла маленькая лодка. С неё махал рукой ребёнок. Я поднял руку в ответ.

Сейчас — только я, ветер и океан, который не принимал ничью сторону. Да я и сам пока не принял, честно говоря.

Переоделся в хлопковую рубашку с коротким рукавом и лёгкие брюки. Москва осталась за три часовых пояса и пять тысяч километров. Здесь всё текло по другим законам — включая время, которое, кажется, никто даже не отслеживал.

Айюб снова объявился у двери, будто вынырнул из воздуха.

— Вам нужно в муниципалитет, сэр. Там собрание — чиновники, совет по туризму, пара инвесторов. Вам покажут проект… ну, скажем так, довольно амбициозный.

— А рыбаки?

— Их не звали.

Конечно. Кто же зовёт тех, кто мешает строить бассейн на месте пирса?

Мы ехали по пыльной дороге, где пешеходов было больше, чем машин. Мужчины в длинных рубахах, женщины с корзинами на головах, дети, гоняющие покрышку палкой. Африка не старалась казаться кем-то другим. В этом была её сила.

Муниципальное здание оказалось чем-то средним между школой и бывшей армейской казармой: фанерные стулья, кондиционер, который гудел, но не охлаждал, и дядька в клетчатой рубашке, который, по виду, был одновременно и начальником, и электриком, и главой приёмной комиссии.