Любовь или выгода (полная версия)

Пролог (1). Ошибка длиною в жизнь

Декабрьская ночь вцепилась в город стальными когтями, и я чувствовала каждый из них на своей коже.

Воздух… Это не воздух, а лезвие. Каждый вдох резал легкие, оставляя внутри колкую ледяную стружку.

Снег… Уже не снег, а жесткая, мелкая крошка, как битое стекло, вихрился под завывания ветра, безжалостно забиваясь за воротник, под манжеты, в щели между пальцами.

Я сидела на пустынной автобусной остановке, прижавшись спиной к ледяной рекламной тумбе — жалкое подобие укрытия от этой белой ярости.

Новенькая каракулевая шубка — последний язвительный плевок Азамата — сидела на мне, как маскарадный костюм на похоронах. Она не грела. Холод пробирался сквозь тонкую подкладку, сковывал мышцы, заставляя всё моё тело мелко, предательски дрожать.

Тонкие замшевые лодочки на высоченном каблуке — еще один памятник моей прошлой, ослепшей глупости — промокли насквозь в первые же минуты. Ноги онемели, стали чужими, тяжелыми глыбами льда, приросшими к тротуару.

Пряди светлых волос, выбившиеся из-под капюшона, слиплись от снега и… наверное, от тех слез, которые я давно запретила себе. Они намертво прилипли к щекам, ледяные полосы стыда и отчаяния. Я не пыталась их отодвинуть. Какая разница?

Тусклый желтый свет единственного работающего фонаря над остановкой бешено прыгал на ветру, отбрасывая искаженные, пляшущие тени. Он выхватывал из мрака мое лицо: слишком бледное, с резко выступившими скулами и огромными глазами.

Слез в них не было — только пустота, прошитая ледяными нитями ярости, осевшей на самое дно души. И страх. Глухой, животный страх, что сжимал горло тисками и не пускал мысль дальше, чем на пять минут вперед.

Крыша. Крыша над головой… — тупо стучало в висках, заглушая вой ветра. Мысли расползались, как ртуть из разбитого градусника.

Азамат. Его презрительная усмешка, когда он швырнул ключи от моей же квартиры — его квартиры теперь — на паркет передо мной.

— Освобождай помещение, солнышко. Новенькая завтра заезжает. К этому времени тут должно быть чисто.

Новенькая. Как я сама когда-то. Очередная блестящая игрушка в его коллекции. Плевать, что я отдала ему два года жизни. Плевать, что верила… Верила? Нет. Лгала себе. Надеялась.

Надеялась вылезти из той ямы, в которую сама же и спрыгнула, очарованная его деньгами и ложным теплом. Идиотка. Полная, беспросветная, жалкая идиотка.

Я резко тряхнула головой, пытаясь сбросить навязчивую картинку: его самодовольное лицо, каменную физиономию телохранителя у двери, мой старый рюкзак в прихожей — тот самый, с которым я приехала из нищеты и который он с презрением называл «барахлом».

В рюкзаке почти ничего не было. Из полезного — только маленькая сумочка на ремешке через плечо. В ней — телефон, паспорт и… всё. Ни денег. Ни карт. Он заблокировал всё мгновенно, как и мой доступ ко всему. Даже к моим жалким, отложенным по крохам сбережениям на отдельном счету — он знал про них, конечно, знал.

Его слова до сих пор жгли уши:

— На черный день, Софи? Умничка. Но твой черный день — это я.

И он был чертовски прав. Как всегда.

Я тупо уставилась на экран телефона. Тусклый свет бил в глаза, ослепляя. «Мамба». Отчаянные, унизительные вопли в чаты с безликими аватарками: «Помогите. Выгнали. Замерзаю. Адрес...»

Тишина.

Гробовая тишина в ответ.

Лишь парочка пошлых предложений, от которых сжался желудок.

Один тип, видимо, тронутый, прислал триста рублей на такси — насмешка. Какое такси поедет в эту дыру в такую пургу и за такие гроши?

Последняя соломинка — этот... Данил. Профиль пустой, фото — темное пятно. Написал сухое «Ок» час назад. И всё. Ни адреса, ни «держись», ни «выехал». Наверное, стебется. Или просто передумал.

Кто, какой нормальный человек поедет за тридевять земель в кромешную метель спасать какую-то… содержанку с «Мамбы»?

Ветер выл в металлических ребрах крыши остановки, его завывание превращалось в ледяной, издевательский хохот. Я вжалась глубже в холод тумбы, пытаясь втянуть голову в плечи, стать меньше, незаметнее.

Холод пробирался сквозь шубку, подкладку, кожу — прямиком к костям, к самому нутру, вымораживая душу.

Не здесь. Только не здесь. Не хочу… Не хочу замерзнуть, как бродячая собака на помойке…

Мысль об отце, о его теплых, шершавых от работы руках, пронзила острой, почти физической болью где-то под ребрами. Он бы не бросил. Никогда.

Но его не было. Уже давно.

Никого не было.

Только эта проклятая, белая, всепоглощающая и безжалостная пустота. И ветер, вывший в ней моим именем.