Любовь как приговор

Глава 1. Лёд и сталь

Бальный зал «Корона» утопал в хрустальном сиянии люстр. Сотни гостей, слившись в единый гул голосов и шорох дорогих тканей, кружились в вальсе или теснились у мраморных колонн с бокалами шампанского. Но в центре этого великолепия, как острие кинжала, вшитое в безупречную ткань вечера, стоял он.

Кристиан.

Сорок три года власти, крови и молчаливых сделок выковали его из того сплава. Каждый сантиметр его крупной, мощной фигуры в безупречном чёрном костюме-тройке дышал угрозой. Белая сорочка ослепляла контрастом, чёрный галстук затянут туго — как удавка. Волосы цвета воронова крыла, зачёсанные назад, норовили упасть на лоб небрежной прядью, но это не придавало ему мягкости. Наоборот — лишь подчёркивало хищный разворот широких плеч, резкой линии кадыка, тяжесть полуприкрытых век.

Его лицо... его запоминали навсегда. Чаще всего — перед смертью.

Высокие скулы, волевой подбородок с чёткой, будто вырубленной из гранита челюстью. Тёмные брови сурово сведены к переносице, и из-под них смотрят глаза ледяного, стального оттенка — такие бывают у снайперов перед выстрелом и у палачей перед ударом. Губы красивые, но плотно сжатые в линию, не обещающую ничего, кроме приказа. А главное — шрамы. На левой щеке крупный, крестообразный, буквой «Х» — след старой, очень личной мести. И тонкая нить через переносицу, которая делает взгляд ещё более жутким, разрывая его на две половинки, как прицел.

Он не улыбался. Он вообще редко проявлял эмоции, стоя сейчас с бокалом в руке и принимая почтительные поклоны. Холодная опасность — вот что чувствовали все, кто оказывался рядом. Власть, уверенность, скрытая сила, затянутая в шёлк и шерсть.

И она знала это лучше всех.

Джес стояла в трёх шагах от него, у окна, и смотрела в никуда. Её называли серой мышкой — за глаза, конечно, никто не посмел бы произнести это вслух при Кристиане. Но прозвище прилипло намертво. За тихий голос. За манеру сжиматься в комок, когда он входит в комнату. За то, что она всегда держалась в тени, хотя её красота кричала о себе громче любой бальной залы.

Фарфорово-бледная кожа — почти прозрачная в свете люстр. Большие выразительные глаза цвета ясного неба — слишком яркие, слишком живые для этого ледяного дворца. В них всегда — задумчивость и отстранённость, будто она видит что-то за пределами этой роскошной клетки. Тонкие тёмные брови дугой, прямой нос, небольшие губы с помадой приглушённо-красного тона — алая кровь на снегу.

Густые каштановые волосы уложены в короткие ретро-локоны, обрамляющие лицо с почти кукольной правильностью черт. Длинная «лебединая» шея, хрупкие, выдающиеся ключицы, прямая осанка — словно аршин проглотила. На шее — массивное колье-чокер с бриллиантами и крупным сапфиром в центре, в ушах — серьги в том же стиле. Вечернее платье из чёрного бархата с глубоким V-образным вырезом, полностью открывающим плечи, делало её похожей на дорогую, очень опасную куклу.

Тайна. Меланхолия. Безупречный вкус. И аристократическая отстранённость, которую многие принимали за гордость.

Но только не он.

Кристиан медленно повернул голову. Его ледяной взгляд скользнул по залу — и остановился на ней. На своей жене.

Брак по расчёту. Три года ада для неё. Три года презрения для него. Её отец, старый дон Флоренции, продал дочь, как ценную бумагу, в обмен на долю портов и вечный мир. Кристиан принял сделку, потому что был прагматичен до мозга костей. Ему нужны были активы. Ей нужна была защита. Никто не спрашивал, нужно ли им друг к другу хоть что-то, кроме ненависти.

Она ненавидела его — ломающей, тихой ненавистью загнанного зверька, который мечтает лишь об одном: чтобы клетка открылась. Но боялась сильнее. Боялась его шагов в коридоре. Его молчания за ужином. Его холодных, оценивающих взглядов, которые раздевали и приговаривали одновременно.

Он же... он относился к ней максимально плохо. Не бил — Кристиан не поднимал руку на беззащитных, в этом была его странная, уродливая честь. Но он давил. Каждое утро — ледяное «Доброе утро, миссис Блэк» без намёка на тепло. Каждый вечер — одна кровать на двоих, где они лежали спинами друг к другу, как враги на минном поле. Он никогда не хвалил её наряды, не задерживал взгляд дольше секунды, не прикасался без необходимости. А если и прикасался — то только чтобы поправить колье, когда оно сползало, или взять за локоть на людях, демонстрируя «идеальную пару».

Идеальную пару из ненависти, страха и ледяной стали.

Сейчас, на балу, он сделал шаг к ней. Один шаг. Джес вздрогнула — едва заметно, только тонкие пальцы сжали бокал с шампанским сильнее. Она не подняла глаз. Смотрела в тёмное окно, где отражались свечи и фигура Кристиана, надвигающаяся, как ночной корабль.

— Ты слишком далеко от меня, — сказал он тихо, так что никто не слышал. В его голосе не было упрёка. Только голое, безжалостное утверждение факта. — Подойди. Улыбнись. И сделай вид, что тебе не противно стоять рядом со своим мужем.

Она подчинилась. Всегда подчинялась. Глаза цвета ясного неба на секунду встретились со сталью — и тут же опустились, как у побитой собаки. Тонкие губы тронула тень улыбки.

«Ещё один вечер», — подумала Джес. — «Ещё один, и, может быть, я не сломаюсь».

Кристиан взял её под руку — жёстко, собственнически. И повёл в круг танцующих, чтобы все видели: эта женщина — его. Даже если между ними целая вечность ненависти.

Люстры сияли. Оркестр играл. А в глазах Джес медленно гасло что-то важное, без чего человек — всего лишь красивая кукла в бархате и бриллиантах.