Любовь между Адом и Раем

ГЛАВА 8. ТЕНИ ВОСПОМИНАНИЙ

Дыхание всё ещё сбивалось после вчерашней «уточки» и чашки. В ушах стоял гул – не от шума, а от того, как напряглась наша связь после того материального вопля. Она теперь напоминала натянутую струну, и по ней то и дело пробегали вибрации не моих мыслей. Я снова проснулась от чужого сна – неясного, серого, полного чувства тяжёлой, холодной ответственности.

– Вставай, – мысленный толчок из-за стены был чётким, без эмоций. – Через пятнадцать минут в зале. Не опаздывай.

Я пнула одеяло. Он всегда знал, когда я просыпаюсь. Это начинало бесить.

Тренировочный зал пах теперь не только гарью, но и озоном, едкой пылью после вчерашних материализаций. Матьис стоял в центре, скрестив руки. Рядом – Станис с каким-то прибором в руках, похожим на кристалл в медной оправе. Гера уже был там. Без плаща, в простом сером, он казался выше и… голым. Уязвимым. Он не смотрел на меня.

– Сегодня усложняем задачу, – начал Матьис без предисловий. – Вы доказали, что можете создать что-то вместе, даже не осознавая общего образа. Теперь нужно это контролировать. Задание: материализовать предмет. Не сообщая друг другу мысленно, что это. Чистая синхронизация на уровне… интуиции. Глубинных слоёв памяти.

У меня ёкнуло в желудке. Глубинные слои – это всё, что я пыталась забыть.

– Что, просто взять и подумать о чём-то своём? – спросила я, подходя.

– Да. Сконцентрируйтесь. Представьте предмет, который для вас важен. Не абстрактный. Личный. И удерживайте образ. Мы проверим, насколько ваше подсознание совпало.

Я закрыла глаза, отсекая каменные стены, напряжённое дыхание Геры, пристальный взгляд Матьиса. Что важно? Первое, что всплыло – заколка матери. Простая, из слоновой кости, с резным узором. Она носила её всегда, в дни хорошие и плохие. Я помнила, как свет играл на её гранях, когда она наклонялась, чтобы поправить мне платье. Тёплое чувство ностальгии, смешанное с вечной, острой болью утраты, подкатило к горлу.

Рядом, через связь, пробилось другое ощущение. Твёрдое, холодное, гладкое. Металл. И горечь. Не вкус, а именно чувство – тяжёлое, как свинец, чувство утраты, смешанное с яростью. Его воспоминание.

Воздух в центре зала завибрировал. Запахло пылью и… и старым деревом, ладаном. На полу, между нами, начало вырисовываться что-то. Форма пульсировала, борясь сама с собой. Проступили контуры заколки, но она была странной, утяжелённой. На её месте возник тёмный, почти чёрный камень в металлической оправе, врезавшийся в кость. Гибрид. Чудовищный и прекрасный одновременно.

Предмет завис в сантиметре от пола, дрожа. От него исходили волны. Волны тоски. Моей – по матери. Его – по чему-то утраченному. Они смешивались, создавая такой плотный кокон горя, что у меня навернулись слёзы. Я видела, как сжались кулаки у Геры.

– Энергетический выброс зашкаливает! – крикнул Станис, смотря на свой кристалл. Тот светился алым, тревожным светом. – Матьис!

Но Матьис не успел скомандовать. Предмет, нашу общую боль, вдруг резко дёрнуло. Он испустил слепящую вспышку не света, а чистого воспоминания.

Я не видела картинку. Я её почувствовала. Молодой Аркадий Живцов, мой отец. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в сторону и улыбался. Не деловой, не усталой улыбкой, которой я помнила его в последние годы. А широко, беззаботно, с морщинками у глаз. И в этом образе была такая щемящая нежность, что у меня перехватило дыхание.

Вспышка схлопнулась. Гибридная заколка с камнем упала на землю с тихим, печальным звоном и рассыпалась в пыль.

В зале повисла тишина, густая, как сироп. Я стояла, не в силах пошевелиться, с лицом мокрым от слёз, которых я даже не заметила. Гера дышал как загнанный зверь, его плечи ходили ходуном. Он резко развернулся, и в его глазах, мелькнувших на меня, бушевала не ярость. Стыд. Дикий, всепоглощающий стыд и боль.

– Довольно! – голос Матьиса прозвучал резко, отрезая. – Сеанс окончен. Станис, фиксируй данные. Вы оба – в свои комнаты. Немедленно.

Гера, не глядя ни на кого, засеменил к выходу, его движения были неестественно резкими, будто он убегал. Я хотела что-то крикнуть ему вдогонку, но слова застряли. Внутри всё переворачивалось. Я впервые увидела его не как врага, не как союзника по несчастью, а как человека. Человека, который носил в себе такую же глубокую, личную боль, как и я. И эта боль была связана с моим отцом. С его улыбкой.

Станис осторожно подошёл ко мне.

– Ксения… иди. Лучше одной.

Я кивнула, не в силах говорить, и побрела к двери. По спине ползли мурашки – не от страха. От странного, щемящего любопытства, смешанного с чем-то вроде жалости.

В коридоре было пусто. Я шла медленно, прислушиваясь к тишине в своей голове. Связь теперь была похожа на рану – открытую, болезненную, но тихую. Он заперся. Наглухо.

Войдя в свою комнату, я прислонилась к закрытой двери. Перед глазами всё ещё стоял образ отца. И лицо Геры в момент того стыда. Что это было за воспоминание? Почему оно вызвало в нём такую реакцию?

Ответа не было. Только тихий, настойчивый гул вопроса, который теперь будет преследовать меня так же неотступно, как и он сам.

Вчерашняя чашка, точная копия маминой любимой, до сих пор стояла у меня на тумбочке. Я дотронулась до ручки – холодный фарфор, идеально гладкий. Никакой энергетической вибрации. Просто предмет. Иллюзия, ставшая реальностью. От этой мысли мурашки побежали по спине. Мы смогли. Но что именно? Создать что-то из ничего или вырвать кусок из собственных душ? Во рту сохранился привкус той чайной горечи, хотя мы ничего не пили. Гера сквозь стену почувствовал мой трепет и тут же накрыл его грубой мысленной заслонкой, как одеялом. Не лезь.