Любовь на черновик

1

— И жили они долго и счастливо. Конец.

Устало вздохнув, смотрю на заснувшую рядом племянницу. Мира улыбается, подложив пухлые ладошки под щечки. Наверняка, уже смотрит сон про своего принца. И чтоб непременно как мой Рома.

Она постоянно смотрит на него восторженными глазами, стоит приехать и переступить порог нашей квартиры.

Еще год назад со мной было также.

Теперь я осторожно поправляю одеяло, укрывая ребенка плотнее и, поднимаясь с постели, иду к окну. Смотрю привычно во внутренний двор нашего элитного многоэтажного дома и, опять-таки привычно, усмехаюсь. Машины нет.

На часах маленькая стрелка медленно подползает к цифре три, когда я тушу сигарету и поднимаюсь. Замечаю, что немного пепла опадает на идеальную велюровую обивку дорогого кресла и машинально бросаю взгляд на дверь. Если Рома увидит это, не избежать новой ссоры. Очередной.

Хотя в этот день она станет первой.

Но его все еще нет. На парковке пусто. Мобильник молчит.

— Ненавижу, — шепчу, сжимая в руках очередной только что вышедший айфон. Прежний я храню в тумбочке, и он не сломан. Просто “не солидно ходить с таким дерьмом на люди”. Нужно подарить его сестре - она жутко обрадуется.

Я медленно приближаюсь к лестнице и поднимаюсь наверх. Проверяю Миру. Снова целую ее в лоб, и она крутится во сне, что-то бурчит неразборчиво.

А я стою рядом и не могу налюбоваться на нее.

Мне тоже хочется иметь ребенка, но Рома говорит, что нам сейчас не до этого. У него бизнес, встречи и объединение холдингов. А тут я еще.

Предлагал завести собаку, если очень скучно.

Я усмехаюсь, тянусь в карман пеньюара за сигаретами и вспоминаю, что забыла их внизу.

Холодный пот прошибает насквозь.

Бегу вниз, старательно отгоняя мысли о том, что случится, если Рома…

На последней ступени замираю, прирастаю к месту.

Он стоит у входа в красную гостиную, облокотившись на дверной косяк. Смотрит на меня, крутит в длинных пальцах начатую пачку сигарет.

Я обнимаю себя за плечи, становится холодно от его взгляда.

— Разве я не просил? — спрашивает рома, и его глаза зло прищуриваются. — Или тебе насрать на мои просьбы?

Молчу.

Вижу, что он на взводе, к тому же пьян. Не хочу говорить с ним таким. Не хочу новой ссоры.

Сигареты летят в меня. Лицо Ромы искажается. Выражение брезгливости заставляет глаза щипать от подкрадывающихся слез.

— Прости, — говорю тихо, хотя не чувствую своей вины. Но так надо.

— Угу, — он уходит в гостиную, распуская по пути узел галстука. Красивый, сильный, притягательный… И совсем не тот, за кого я выходила замуж.

Хочу уйти, послать все к черту и просто лечь спать, но вспоминаю просьбу сестры.

Черт!

— Рома, — я захожу следом, чуть раскрываю полы пеньюара, заискивающе улыбаюсь, — ну правда, прости.

Ненавижу себя.

Иду к нему, обнимаю сзади за широкие плечи. Он уже скинул пиджак и теперь стоит в одной рубашке, пропахшей дешёвым табаком и Шанелью. Последние три дня ею пахнет всюду. До этого была Барбери. Все сладкие, до приторности, до оскомины на языке, до зуда в ладонях, желающих дать ему пощечину наотмашь…

И вот снова.

Я морщусь, чувствуя, как запах проникает в меня, но почти сразу беру себя в руки. Потому что он оборачивается.

Смотрит на меня сначала недоуменно - в лицо, затем взгляд скользит ниже, останавливаясь на груди. Новое белье, такое, как он любит, действует как всегда…

Рома притягивает меня к себе и впивается в рот поцелуем, который мог бы быть даже приятным, не будь этого запаха. Шанель… Кто она?

Руки мужа уже сдирают пеньюар, кидают меня на диван, он наваливается сверху, жадно касаясь груди, прикусывая соски зубами, вырывая из меня стон вожделения.

Искусственный, разумеется.

Невозможно кончать или испытывать наслаждение с тем, кто трахает любовниц, даже не стараясь заметать следы.

И все же понимаю, что мне не противно от его ласк. Но и не хорошо. Это отупелое безразличие. Я расставляю ноги, выгибаюсь, хрипло зову по имени. Он рычит, входит в меня и начинает долбиться своим членом что есть мочи.

— Я выбью из тебя всю спесь, — приговаривает, трахая меня и внимательно глядя в глаза, но в какой-то момент хрипит, дергается пару раз и падает сверху.

Когда-то, кажется буквально вчера, тяжесть его тела будоражила, рождая самые греховные мысли.

Теперь нет ничего, кроме опустошения. И ненависти к шанели.

— Идем наверх, — шепчу, ласково перебирая темные волосы на его затылке.

— Иди, — он садится, опирается на диван обеими руками и чуть откидывает голову назад. Прикрыв глаза сообщает: — Нужно еще поработать. Буду в кабинете. Не жди меня.

Тварь.

Чувствую себя шлюхой, которой только что воспользовались и велели валить.

Раньше хотя бы поднимался со мной в общую кровать. Еще немного, и он не захочет сохранять даже иллюзорные приличия.

Что ж, хорошо.

Принимая новые правила, перестаю дальше делать невинный вид. Надоело.

Поднявшись, задеваю его локтем. Хватаю пеньюар, но одеваться не спешу - знаю, что он все еще млеет от моего тела. Это, кажется, все, что у нас осталось. Его жажда обладания.

— Мира у нас, — говорю, медленно двигаясь в сторону. Поднимаю бюстье, небрежно отброшенное едва ли не на середину комнаты. — Риша просила оставить ее на день-другой. Пока решается вопрос с повышением. Ей нужно много работать, некогда даже спать. Отчетность, нервы, сумасшествие.

Рома поднимается, и я оборачиваюсь.

Он усмехается.

— Это все? — спрашивает, заламывая правую бровь.