Любовь на краю пропасти

Глава 1. Пепел и тень

Анна стояла на краю обрыва, глядя вниз, туда, где ветер кружил серый пепел её прошлого. Склон уходил резко, усыпанный острыми камнями и высохшей травой, которая ломалась под ногами с сухим треском. За её спиной дымились остатки дома — некогда крепкого, сложенного из бревен, пропитанных запахами смолы и старых зим. Теперь это была лишь груда обугленных обломков, чёрных, как уголь, с редкими красными искрами, которые ещё тлели в темноте. Пожар забрал всё: пожелтевшие письма деда, спрятанные в жестяной коробке под кроватью, выцветшие фотографии в рамке над камином, даже старый стол, за которым она когда-то рисовала углём свои детские мечты. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя горячие полумесяцы. Холод пробирал до костей, но это был не только ветер — резкий, с привкусом гари, дующий с равнины. Это было предчувствие, тяжёлое и вязкое, как тень, что легла на её сердце.

Она подняла взгляд к небу. Луна висела низко, огромная и бледная, с рваными краями облаков, которые цеплялись за неё, словно пытаясь утянуть вниз. Свет её падал на землю серебряными пятнами, выхватывая из тьмы обугленные балки и осколки стекла, блестящие, как слёзы. Анна вдохнула, и запах дыма ударил в горло — горький, едкий, с ноткой чего-то сладковатого, что напоминало ей о маминых пирогах с яблоками. Этот запах был последним, что связывало её с домом, и теперь он растворялся в ночи, уносимый ветром. Она опустила голову, глядя на свои ботинки — потёртые, в пятнах сажи, с развязанным шнурком, который болтался, как хвост раненого зверя. Её руки дрожали, но не от холода. От пустоты.

И тогда она услышала шаги. Тихие, но уверенные, с лёгким хрустом гравия под подошвами. Анна резко обернулась, и её дыхание замерло. Он стоял в нескольких метрах от неё — высокий, закутанный в длинный плащ, тёмный, как сама ночь. Капюшон скрывал его лицо, оставляя лишь тень, но из-под подола выглядывали сапоги — старые, потёртые, с налипшей грязью, будто он прошёл десятки дорог, прежде чем оказался здесь. Свет луны играл на ткани плаща, но не отражался — ткань поглощала его, словно чёрная дыра. И всё же она видела его глаза. Они горели в темноте, как два раскалённых угля, пронзительные и живые, слишком живые для этого места смерти.

Анна отступила, её нога зацепилась за камень, и она чуть не упала. Рука инстинктивно взлетела вверх, чтобы удержать равновесие, но он был быстрее. Его пальцы сомкнулись на её запястье — ледяные, твёрдые, с силой, которая не соответствовала их худобе. Она вздрогнула, чувствуя, как холод проникает через кожу, но не вырвалась сразу. Его хватка была не грубой, а… странной. Как будто он проверял её.

— Ты не должна быть здесь, — сказал он. Голос был низким, с хрипотцой, словно горло пересохло от долгого молчания. В каждом слове чувствовалась тяжесть, как у человека, который привык говорить только тогда, когда это необходимо.

Анна выдернула руку, ощущая покалывание там, где он её держал. Её сердце забилось быстрее, но она выпрямилась, вскинув подбородок.

— Это мой дом, — огрызнулась она, бросив взгляд на руины за спиной. — Был мой дом.

Он не двинулся, но она услышала звук — тихий, резкий, похожий на смешок. Только в нём не было веселья. Это был звук зверя, который скалится перед прыжком.

— Теперь это просто земля, — сказал он, и его голос стал глубже, почти вибрировал в воздухе. — И она голодна.

Анна открыла рот, чтобы спросить, что он имеет в виду, но слова застряли в горле, как комок пепла. Он шагнул ближе, и ветер, который до этого рвал её волосы, внезапно стих, будто испугался его присутствия. Луна осветила его чуть лучше, и она заметила шрам — длинную, кривую полосу, что тянулась от уха через шею, исчезая под воротником плаща. Кожа вокруг него была бледной, почти прозрачной, и шрам казался живым, пульсировал в такт её собственному дыханию. Она сглотнула, чувствуя, как страх смешивается с чем-то ещё — любопытством, острым и опасным.

— Кто ты? — спросила она, стараясь держать голос ровным.

Он наклонил голову, и тень капюшона сдвинулась, открывая часть лица. Подбородок острый, с лёгкой щетиной, губы тонкие, но не жестокие. А глаза… Они были не просто тёмными — в них клубилась тьма, как дым в стеклянной банке, и Анна поняла, что не может отвести взгляд.

— Меня зовут Андерс, — сказал он, и имя прозвучало как удар ветра о камни. — И я могу дать тебе больше, чем ты потеряла. Но у всего есть цена.

Её дыхание сбилось. Она смотрела на него, на его протянутую руку — длинные пальцы, чёрные вены под бледной кожей, ногти, чуть заострённые, как у хищника. Это была не человеческая рука, но и не совсем чужая. Анна сжала кулаки, чувствуя, как гнев вытесняет страх.

— И чего ты хочешь? — выдохнула она, и её голос был резче, чем она ожидала.

Андерс улыбнулся — медленно, криво, и в этой улыбке было что-то неправильное, как в зеркале, которое искажает отражение.

— Твоя кровь, — сказал он тихо, и его голос стал ниже, почти шёпотом, — или твоя душа. Выбирай.

Анна замерла, чувствуя, как слова врезаются в неё, как острые камни под ногами. Её глаза расширились, и она отступила, но не далеко — спина упёрлась в обугленный остов дома, и сажа осыпалась на её куртку, оставляя чёрные следы. Она смотрела на него, на его руку, всё ещё протянутую, на глаза, которые не отпускали её.

— Ты безумен, — прошептала она, но голос её дрожал, и она ненавидела себя за это.

— Пока не знаю, что выберешь ты, — сказал он, и его глаза сузились, будто он видел в ней больше, чем она сама. — Но скоро узнаем.