Любовь неизбежна

Еда не приходит одна

Они опять меня оскорбили. Опять унизили и втоптали в грязь. Мои бывшие однокурсницы и их парни, друзья и подруги – это когда-то была моя тусовка. Точнее, я никогда не была там своей. А была чем-то вроде пугала, в которое все плевали. Надо же, а я когда-то считала это нормальным, лишь бы со мной кто-то разговаривал.

Ну, вот так считала, так думала.

Вот завела себе дневник. У меня даже были какие-то подписчики. Не знаю, где они меня нашли, никому из знакомых, я ничего не рассказывала. Своему дневнику жаловалась на жизнь. Писала с подробностями, как прошёл день. Вот сегодня опять. У меня текли слезы, дрожащей рукой, я потянулась к шоколадке и откусила кусок. Все деньги уходили на еду. Коммуналка, еда. Еда и… Я много ела после смерти мамы, и вот после этих переписок в чате, из которого я вышла.

Из чата вышла, а переписку с отдельными личностями не пресекла. Глупо с моей стороны.

Я закрыла личные сообщения, я не хотела читать эти скрины, на которых было написано, что я – жиртрест.

Я существую, чтобы об меня вытирать ноги, но главное – не испачкаться моим жиром. Вот, что продолжали писать в чате, когда меня нет.

Я все удалила и почистила корзины, начала записывать чувства, и все свои переживания в дневник.

Мой дневник – история моей слабости.

Дневник открыт на той смешной истории про парня с балкона. Я перечитала. И она показалась... глупой. Фальшивой. Как я тогда смеялась? Над чем? Ведь я же вот – жиртрест.

— Ненавижу, — заплакала я, и записала это в дневник.

«Ненавижу их улыбки. Ненавижу их смех. Ненавижу это слово: «Разбухла». Ненавижу свое отражение. Ненавижу, что не смогла ничего сказать. Ненавижу этот ДНЕВНИК! В котором я пыталась быть милой, смешной, глубокой. Глупо. Все это – ложь. Я – шар Жиртрест».

Я яростно перелистывала дневник назад. Недели. Месяцы. Все, где есть хоть намек на тело, на еду, на сомнения.

Это? Про тренировки? Вранье.

Это? Про пирожное и угрызения совести? Слабость.

Это? Про платье, которое жмет?

Дошла до начала. Самые первые, робкие записи. Рука зависла. Дрожь усилилась.

А там ещё мама жива…

Я быстро вышла из интернета. Экран ещё немного мерцал, а потом погас.

Села на пол среди обрывков своих мыслей и чувств, где недавно сидел Аполлон. И мне показалось, что в комнате остался ещё его запах. Прижала бы колени к груди, обхватила бы себя руками, но не могла – толстовата.

А в комнате очень тихо. Слышно только моё прерывистое, неглубокое дыхание. Смотрела в стену, на щеке одинокая слеза.

Весь мир жил где-то вдали от меня. Ну как учила мама? Нужно искать хоть что-то хорошее. Даже если ты понимаешь, что ничего хорошего нет, и от этого ты не можешь найти в себе силы что-либо украшать в радужные цвета. Зато я точно знала, что у меня нет больше друзей. Никого. Я их всех заблокировала. И все свои старые страницы удалила, остался только мой дневник.

Я молода, мне двадцать два года. Я независима, потому что у меня будет прекрасная работа в пекарне «Пирожок». Двухкомнатная квартира полностью моя. Правда я в гостиной на диване спала, потому что в маленькой затеяла ремонт. Куплены обои, но как я их буду клеить?!

Мама бы помогла.

Я все время говорила им, что мама жива, что живу с мамой. Хотя мамы уже не было три месяца. Не знаю, почему я так говорила.

Хоть так… Ощущение, что человек не ушёл.

А мама не любила моих друзей. И предупреждала: меня могут оставить без квартиры. Каждый раз она выдумывала новые истории, как меня обманули, и как я осталась на улице. Короче, я пугана родительницей.

Теперь очень жалко, что, кроме дневника у меня никого и не было. Но я пойду на работу! И, возможно, там получится найти хороших друзей. Ведь на работе тоже можно дружить, не только в училище.

Поздняя ночь, разбитый горшок на балконе. Герань до утра не погибнет, сегодня уже сил не было.

Я доползла до дивана, он был разложен и заправлен. Отодвинула в сторону старый плед с изображением льва и упала лицом в подушку, тело сотрясалось от беззвучных, но яростных рыданий. Воздух вырывался хриплыми, рвущимися спазмами. Я вцепилась в одеяло, как утопающий, пальцы побелели. Весь мир сузился до темноты за закрытыми веками, до жгучей боли в груди и ненавистного слова, отдающегося эхом в черепе: «Жиртрест».

Я так доведу себя...

Дзынь!

Звонок в дверь прозвучал как выстрел в тишине. Резкий, настойчивый, неожиданный в этой мёртвой ночной тишине.

Я на мгновение замерла, рыдания прекратились. Сердце, и без того бешено колотящееся от слез, замерло, а потом пустилось в еще более бешеный галоп.

Кто?!

Мысли, затуманенные болью и слезами, метались, я крикнула:

— Оставьте меня! Просто оставьте!

Вряд ли это кто услышал.

Дзынь-дзынь!

Звонок повторился, уже более нетерпеливо. Кто-то явно знал, что я дома и не сплю. Или что-то случилось... Пожар в подъезде?!

С трудом оторвав лицо от мокрой подушки, я попыталась встать. Ноги подкашивались, голова кружилась от рыданий.

Вряд ли пожар, под балконом бы уже толпа собралась. А в комнате пахло парнем, у него отличный парфюм…

Вкусно.

Надо бы прекращать жрать на ночь, а то сна нет и тяжело дико.

Угу.

Сколько я это уже себе талдычу.

Дзынь!

— Иду! — недовольно пробормотала себе под нос.

Подошла к двери, опираясь на стену. Глаза опухшие едва различали глазок.

На пороге, в тусклом свете коридорной лампочки, стоял... Он. Тот самый парень с балкона. В той же тёмной толстовке, но теперь с большим, явно только что купленным пластиковым горшком под мышкой.

— Лекса! — кричал Аполлон.

****

Впервые меня так назвали.

Аполлон так орал, что соседей мог разбудить. Его лицо выражало смесь решимости и лёгкой нервозности. Он оглядывался по сторонам, словно боялся, что его сейчас схватят за ночную доставку растений.

Я отвернулась от глазка, прислонившись лбом к холодной двери.
Что ему нужно? Сейчас… Горшок? Он принес горшок? В три часа ночи? Да он – сумасшедший! А, нет. Он пьяный.