Любовь по переписке

1

В школе я никогда не была популярной девчонкой. Обычная серая мышка в очках. У меня была подруга, Леся. Такая же заучка, как я. В школе нас не обижали, но и особой любви не питали. Мы были чем-то вроде офисной мебели: все знают, что она стоит в углу, но никто не замечает, пока не споткнется.

Симпатичной я себя не считала, хотя объективные данные говорили об обратном. Фигура — стройная, спасибо генетике, а не фитнесу, который я искренне ненавижу. Русые волосы — до самой талии, густые, как у той самой русалки из советского мультфильма. Очки я носила с пятого класса, а косметикой не пользовалась, потому что природа, словно чувствуя мою тотальную неприспособленность к жизни, выдала мне ресницы, которым позавидовала бы любая тушь «L’Oreal Paris». Глаза у меня были огромные, изумрудного цвета. Одна моя одноклассница, с которой у нас не сложились отношения (и, кстати, именно она была инициатором конфликта, если что), сказала однажды: «У тебя глаза как у коровы». В её устах это звучало как оскорбление, но я, даже тогда, где-то в глубине души подумала: «Ну, коровы — существа умилительные, и глаза у них действительно красивые». Но вслух, конечно, ничего не сказала.

Да и для кого краситься?

В универе стало чуть легче. Нашла свою компанию. У меня появился круг общения из таких же не особо популярных ребят. Но там нас хотя бы было больше, чем двое. Мы сидели на задних рядах, носили друг другу кофе в термокружках, обсуждали семинары и искренне считали, что жизнь наладилась. Размеренно. Предсказуемо. Скучно. До тех пор, пока не появился он.

Кирилл Соколов переехал к нам из другого города и перевелся на второй курс. Я помню этот день в деталях. Январский мороз, профессор занудно вещает о теории вероятностей, и тут дверь открывается. В аудиторию словно ворвался сквозняк, но не холодный, а какой-то электризующий, заставляющий волоски на руках встать дыбом.

Кирилл Соколов. Красивый брюнет со спортивной фигурой, высокий. Тот самый случай, когда слово «красивый» кажется слишком пресным. Он был из тех парней, которые, кажется, рождаются уже в хоккейной форме. В местном хоккейном клубе он был, кажется, главной звездой, но в универ ходил исправно, чем вызывал у преподавателей умиление, а у студенток — коллективный оргазм.

Все девчонки были в него влюблены. Засматривались даже те, у кого были парни. И я, разумеется, не стала исключением. В такого, как он, сложно было не влюбиться. Это было бы противоестественно, как не любить пиццу или не ненавидеть понедельники.

Только вот он не обращал на меня никакого внимания. Для него я была просто девчонкой в очках, с которой он учился на одном потоке. Мы даже не здоровались. Я знала всё о его расписании, о том, что он любит чёрный кофе без сахара (он вечно ходил с стаканчиком из кофейни в холле), и что он почесывает переносицу, когда злится. Он же не знал даже моего имени. Я для него существовала в формате фонового шума: «девушка, сидящая слева у окна, третья парта».

И мне бы просто, как все, пофантазировать, помечтать о нём на паре и успокоиться. Но знаете… Что-то во мне изменилось. Это чувство было похоже на занозу: вроде и не больно, и жить можно, но постоянно о нее задеваешься, и она напоминает о себе глухим раздражением.

В школе надо мной смеялись, потому что я носила не «Адидас», а вещи с рынка, и не ходила на дискотеки. Я смирилась с ролью «серой мышки», убедив себя, что это не статус, а жизненная философия. Мне не нужна была популярность. Мне просто хотелось, чтобы надо мной не смеялись. Чтобы считали равной. Но не сложилось.

И вот теперь, глядя, как Кирилл Соколов непринужденно улыбается на первом ряду, я вдруг поймала себя на мысли, что мне не просто обидно от его невнимания. Мне стыдно. Не за то, что я в очках или в старом свитере. Мне стыдно за ту девочку, которая когда-то решила, что она не достойна внимания. Которая перестала даже пытаться.

— Ну и чего ты на него уставилась? — Леся толкнула меня локтем в столовой, оторвав от созерцания того, как Кирилл элегантно орудует вилкой в салате. — Тоже в очередь на страдания записалась?

— Я не уставилась, — буркнула я, поправляя очки. — Я… изучаю биомеханику движений. Вот...

— Ага, — хмыкнула Леся. — А я диссертацию пишу по теме «Почему Соколов идеален, даже когда жуёт». Оля, очнись. Такие, как он, встречаются с такими, как… ну, ты поняла. С блондинками из группы поддержки, а не с нами.

— Я и не претендую, — слишком быстро ответила я.

Я всегда была серой мышкой. Но вечером, сняв очки и распустив волосы, глядя на свое отражение в темном окне, я вдруг подумала: а что, если теория относительности работает не только в физике?

Может быть, я — серая мышка только потому, что долгое время находилась рядом с теми, кто считал меня ею?

А что, если в мире, где есть Кирилл Соколов, я могу быть не мышкой?

Вот только надо ли это кому-то, кроме меня? И почему, когда я подумала об этом, мои ладони предательски вспотели, а в груди разлилось то самое глупое, опасное тепло, которое не сулило ничего хорошего?

Похоже, размеренной жизни пришел конец.