Любовь по сценарию... и без

Глава 2

Машина подъехала ровно в пять, как и обещал Антон.

Я спустилась к подъезду в длинном пальто свободного кроя, цвета темного изумруда, подпоясанном широким кожаным ремнем. Под пальто скрывалось простое черное платье – то самое, специально подобранное для сегодняшней Анны. Никаких излишеств. Строгость, граничащая с аскетизмом. Мой образ должен был сливаться с героиней, чтобы после спектакля публика не могла провести четкую границу: где заканчивается Каренина и начинается Ярцева.

Водитель молча открыл дверь. Я скользнула на заднее сиденье, и машина мягко тронулась с места, рассекая вечернюю московскую мглу. За окнами мелькали огни – гирлянды на деревьях, витрины дорогих бутиков, силуэты спешащих куда-то людей. Все они казались мне персонажами из другой пьесы.

Театр встретил меня привычным запахом – смесью старого дерева, пыли, грима и чего-то неуловимо волнующего, что живет только за кулисами. Я прошла служебным входом, кивнула охране, и направилась в свою гримерную.

По пути перехватила взгляд Кирилла, нашего главного режиссера – седовласого театрального божества с вечной папиросой в зубах и манерой говорить так, словно каждая его реплика – цитата из Чехова.

– Лика, дорогая, – протянул он, преграждая путь, – ты сегодня готова умереть?

– Уже не в первый раз, Кирилл Сергеевич, – усмехнулась я.

– Вот именно. Но сегодня – премьера. Сегодня зал будет полон критиков-стервятников, которые только и ждут, чтобы ты оступилась. – Он прищурился, разглядывая меня сквозь дым. – Не дай им этого удовольствия.

– А вы не сомневайтесь, – я тронула его за плечо, проходя мимо. – Я умру так красиво, что они будут аплодировать стоя.

В гримерной меня уже ждала Людмила Петровна – наш главный художник по гриму, женщина неопределенного возраста с руками волшебницы и характером прораба. Она оглядела меня критическим взглядом.

– Опять не спала?

– Спала, – соврала я, опускаясь в кресло перед огромным зеркалом, обрамленным лампочками.

– Ну-ну, – она уже колдовала над моим лицом, накладывая базу. – Синяки под глазами не врут, деточка. Хорошо, что у меня золотые руки.

Я прикрыла глаза, отдаваясь на волю ее умелым движениям. В такие моменты можно было отключиться, уйти внутрь себя, туда, где уже начинала просыпаться Анна. Не я. Не Лика. Анна – с ее трагедией, страстью, обреченностью.

– Ты слышала, что Захаров пришел? – вдруг сказала Людмила Петровна, растушевывая тени.

– Какой Захаров? – я приоткрыла один глаз.

– Критик. Из «Театральной Москвы». Тот самый, что разнес в пух и прах постановку Ефимова.

– Чудесно, – протянула я. – Значит, сегодня будет особенно весело.

Но внутри что-то сжалось. Захаров был известен своей желчностью и принципиальной нелюбовью к «звездам». Он считал, что настоящий театр умер, а на сцене остались только красивые куклы, играющие в искусство.

Что ж, посмотрим, что он скажет после сегодняшнего вечера.

***

Спектакль начался ровно в семь.

Я стояла за кулисами, сжимая в руках веер. Сердце билось где-то в горле, ладони вспотели. Всегда так перед выходом. Неважно, сколько раз ты уже выходил на сцену – этот момент перед шагом в свет прожекторов каждый раз как первый.

– Лика, – прошептал помощник режиссера, – готова?

Я кивнула, не в силах говорить.

Занавес медленно пополз вверх, и я шагнула в свет.

Зал ахнул.

Не знаю почему – может, от моего платья, может, от выражения лица, а может, просто потому, что публика всегда ахает на премьерах. Но этот вздох словно влил в меня силы.

Я больше не была Ликой.

Я была Анной.

И следующие два с половиной часа я жила ее жизнью – от первого бала, где она встречает Вронского, до последней сцены на вокзале. Я любила, страдала, изменяла, каялась, разрушалась. Каждая реплика, каждое движение были выверены до миллиметра, но при этом казались абсолютно живыми, рожденными здесь и сейчас.

В финале, когда я стояла на краю сцены, изображавшей платформу, и смотрела в зрительный зал, в темноту, где угадывались сотни застывших лиц, я почувствовала, как по щекам текут слезы.

Настоящие.

Не актерские.

Что-то внутри Анны откликнулось чему-то внутри меня – той части, которую я так тщательно прятала под слоями цинизма и показного равнодушия.

Я сделала шаг.

Свет погас.

Тишина.

А потом – взрыв аплодисментов.

Я стояла в темноте за кулисами, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Руки дрожали, колени подгибались. Людмила Петровна сунула мне в руки бутылку воды, но я не могла даже поднести ее ко рту.

– Лика, выходи на поклоны! – зашипел помощник режиссера.

Я заставила себя выпрямиться, вытерла слезы и вышла на сцену.

Зал встал.

Весь. Целиком.

Стоячие овации – то, о чем мечтает каждый актер и что случается не так уж часто, даже у звезд. Я стояла под софитами, улыбаясь и кланяясь, а аплодисменты накатывали волнами, все не прекращаясь и не прекращаясь.

В первом ряду я заметила Захарова.

Он не аплодировал.

Просто сидел, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с непроницаемым выражением лица.

Что ж. Всем не угодишь.

Но в этот момент мне было все равно.

В гримерной я рухнула в кресло и закрыла лицо руками. Эмоции все еще бурлили внутри, не желая отпускать. Это всегда так после хорошего спектакля – ты словно проживаешь две жизни за один вечер, и потом не знаешь, как вернуться в свою собственную.

– Лика, ты была великолепна! – в дверь ворвался Антон с букетом роз размером с небольшой куст. – Весь зал в экстазе! Я уже поймал трех критиков, все в восторге. А Соколова из «Культуры» сказала, что это лучшая Анна за последние десять лет!

– Антон, дай мне минуту, – прошептала я, не поднимая головы.

– Минута? У тебя есть двадцать минут, чтобы отдохнуть. Стилист уже едет. Банкет, помнишь?