Любовь под напряжением, или Как не влюбиться в мажора.

Глава 1

Виктория шла по вечерней улице,сегодня она освободилась с подработки раньше, на часах было 18:36, шла не спеша перебирая в уме список дел, которые нужно успеть до ночи. Проверить черновик диссертации, перебрать собранную за день информацию, помочь сестре с алгеброй, занести маме чашку ромашкового чая — та плохо спала последнее время, особенно в день годовщины гибели отца.

Ветер шевелил темные пряди волос, выбившиеся из её небрежного пучка. В руках — пара пакетов с недорогими продуктами из супермаркета у станции.

— Вик, ты где? — раздался звонок сестры. Голос Лизы звучал так, будто она уже в пятый раз пыталась дозвониться.

— Через десять минут буду дома, — автоматически ответила Виктория, ускоряя шаг.

— Мама опять достала тот альбом…

Виктория сжала телефон. Она знала, какой именно. Тот, где отец — высокий, улыбчивый — обнимал их всех на пикнике у озера. За несколько недель до обвала в шахте.

— Скажи, что я везу её любимое овсяное печенье с шоколадной крошкой.

Виктория свернула на короткую, узкую улицу, зажатую между двумя рядами многоэтажек-близнецов. Их фасады, когда-то бежевые, теперь походили на пожелтевшие страницы старого учебника: трещины в штукатурке, балконы с ржавыми решётками, а кое-где — яркие пятна свежей краски, будто заплатки на поношенном пальто. Её дом, девятиэтажный кирпичный дом с облупившейся штукатуркой на подоконниках. Среди других домов он выделялся своими арками входов, украшенными мозаичными узорами, которые уже начали стираться. Ветер гнал по асфальту обёртку от шоколада и шелестел листьями в чахлых палисадниках, где бабушки летом высаживали бархатцы и календулу.

Дверь подъезда, некогда серая и непреклонная, ныне покрытая ржавчиной, давно утратила свою первоначальную привлекательность. Ручка болталась, словно больной зуб, а окно было заделано клейкой лентой ещё с прошлой зимы, когда Лиза, следуя совету из ютуб, пыталась улучшить теплоизоляцию дома. В сетке окон, как в гигантском калейдоскопе, мелькали жизни соседей: на третьем этаже мерцал синий телевизор, на пятом — маячила тень с веником, а на их восьмом... Там, за занавеской с кружевом, горел тусклый свет прихожей.

— Опять не выключила, — вздохнула Виктория, представляя, как сестра, увлёкшись перепиской или рисованием, оставила лампу светиться в пустом коридоре.

Лифт, конечно, снова не работал. Поднимаясь по лестнице, Виктория слышала, как эхо шагов смешивается с голосами из квартир: за дверью №34 плакал младенец, в №55 звенела посуда, а на шестом этаже пахло жареной картошкой с курочкой. Воздух в подъезде был густым — аромат старых ковров, сырости и чьих-то духов «Красная Москва», застрявших здесь с девяностых.

Дойдя до своей квартиры — их дверь была типичным продуктом своей эпохи — массивная стальная плита в порошковом покрытии под «премиальный» орех, с вечно заедающим цилиндровым замком, потертой латунной ручкой.

Переведя дух, готовя себя успокаивать мать и приводить ее в чувства.

— " Уже столько лет прошло, ну сколько можно"—подумала про себя Виктория, открывая входную дверь. — она вставила ключ, уже зная, что увидит: куртку Лизы, брошенную на табурет, её же розовые кеды разбросанные в разные стороны на полу и не выключенный свет. Дверь скрипнула, как всегда. Этот звук — ровно три тона выше среднего «до» — Виктория запомнила с детства. Отец обещал смазать петли, но так и не успел.

— Я дома! — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Вика дома-а-а! — крикнула Лиза из глубины квартиры, и где-то в ответ захлопнулась дверь балкона.

Мама сидела за столом, пальцы медленно перелистывали пожелтевшие фотографии. Перед ней — две чашки: одна с остывшим чаем на дне, вторая — пустая, отцовская, с надписью «Лучшему папе».

— Принесла печенье, — Виктория поставила пакет на стол, целуя мать в макушку.

— Спасибо, солнышко, — голос женщины дрогнул. На фото перед ней — они все вместе. Отец в той самой красной рубашке.

Лиза, пятнадцатилетняя гроза местной средней школы №15, вывалилась из своей комнаты в носках с единорогами.

— Ну наконец-то! Я умираю с голоду! — Она тут же вцепилась в пакет.

— Умираешь? — Виктория приподняла бровь, снимая куртку. — А кто съел мою порцию пасты в обед?

— Я растущий организм! О, мои любимые булочки! — Лиза с набитым ртом уже неслась обратно, крича через плечо: — Мам, Вика опять нудит!

Мама слабо улыбнулась. Виктория видела — она пытается. Каждый день пытается.

— Как диссертация? — спросила женщина, закрывая альбом.

— Почти готова. Завтра последние правки у Корелина.

Имя профессора заставило маму напрячься.

— Этот... твой научный руководитель. Он...

— Он очень странный, — поспешно перебила Виктория, делая вид, что поправляет заколку. — Ходит в одном и том же выцветшем лабораторном халате уже пять лет, бормочет себе под нос теории и формулы.

Лиза, вновь появившаяся в дверях, фыркнула:

— Звучит как идеальный мужчина. Ты только что описала половину преподавателей технического колледжа, которые недавно приходили к нам в школу, рекламировались, как самый престижное учебное заведение, хотя они скорее, как последний шанс для тех, кто не потянет вышку.

— Лиза! — мама сделала предупреждающий жест, но в уголках её глаз появились едва заметные морщинки — первые признаки настоящей улыбки за этот вечер.

Виктория подхватила момент:

— Самое ужасное это — когда он задумывается. Стоит, смотрит в пространство, а потом БАМ! — она хлопнула ладонями по столу, заставив Лизу вздрогнуть, — хватает тебя за рукав и начинает сыпать уравнениями,как будто сейчас кого-то призовет, прямо заглядывая тебе в душу, ААА— Подняв руки крикнула она, чем очень напугала Лизу.

— Вик, это не смешно! Мам, скажи ей! — Встревожено воскликнула девчонка.

— Так, девочки, прекратите. Лиза, у тебя, по-моему, алгебра до сих пор не сделана — сказала женщина,вставая из-за стола, заставив Лизу удалиться.