Любовь под напряжением, или Как не влюбиться в мажора.

Глава 13

Рассвет за окном был грязно-серым, размытым стекающими по стеклу каплями дождя. В архивной комнате пахло пылью, старым кожаным переплетом, остывшим кофе и напряжением, которое висело в воздухе густым, почти осязаемым туманом. Виктория сидела за столом, спиной к свету лампы, лицо в тени. Перед ней лежал открытый дневник Екатерины Мироновой, страница с той зловещей записью: «Меня уберут. Скоро.» Женя и Аня ушли несколько минут назад, унося с собой пустые стаканы и объедки печенья, оставив после себя вакуум тишины, нарушаемый лишь тиканьем старых часов и гулким стуком сердца Виктории в ушах.

Убрали. Как угрозу. Как Колю. Николай Миронов. Его отец. Его дядя. Убийца. Слова крутились в голове, холодные и острые как осколки льда. Она перечитывала запись снова и снова, пытаясь найти хоть каплю сомнения, хоть намек на ошибку. Не находила. Только холодный, расчетливый ужас. Екатерина знала. Предвидела свою смерть от руки брата. И этот брат, Николай Миронов, был человеком, который сейчас посылал комиссию закрыть проект. Человеком, чья власть была абсолютной. Человеком, который мог… что? Что он мог сделать с ней, Викторией, дерзнувшей копаться в этих тайнах? С Сергеем? Страх, настоящий, животный страх, сжал ей горло. Она машинально провела рукой по шее. Петля. Она писала про петлю. Для проекта. Для меня теперь?

Дверь в архив открылась без стука. Резко, но не громко. Сергей Миронов вошел. Он выглядел как сама бессонная ночь – лицо серое, щетина темнее обычного, глаза запавшие, но горевшие странным, лишенным всякой усталости огнем. На нем был тот же темный свитер, что и ночью. Его взгляд мгновенно нашел Викторию, скользнул по открытому дневнику на столе, по ее лицу, замершему в маске шока и страха. Он закрыл дверь за собой. Щелк замка прозвучал как выстрел в тишине.

Он знает. Он уже знает по телефону. Но видеть это… Виктория не могла пошевелиться. Она лишь смотрела на него, ожидая взрыва, крика, чего-то разрушительного.

Сергей подошел к столу. Не спеша. Его шаги были твердыми, но без обычной отточенной резкости. Он остановился напротив нее, взгляд прикован к злополучной странице. Несколько секунд он просто смотрел на знакомый почерк тети, на эти роковые слова. В комнате было так тихо, что Виктория слышала его дыхание – ровное, но слишком глубокое, как будто ему не хватало воздуха. Потом он медленно протянул руку. Не к странице, а к самому дневнику. Его пальцы коснулись кожаной обложки рядом с инициалами «Е.М.». Движение было почти нежным. Словно он боялся причинить боль.

Он не смотрит на меня. Он видит только ее. Только эти слова.

— Где? — Его голос был хриплым, низким, лишенным интонаций. Просто слово, вырванное из тишины.

Виктория вздрогнула. Она указала дрожащим пальцем на страницу. — Здесь. За две недели… до… — Она не смогла договорить.

Сергей наклонился. Его тень упала на дневник. Он прочитал запись. Медленно. Внимательно. Каждое слово. Виктория видела, как напряглись мышцы его челюсти, как белеют костяшки пальцев, сжимающих край стола. Но он не издал ни звука. Ни стона, ни проклятия. Только дыхание стало еще глубже, еще тяжелее. Он перечитал. Потом еще раз. Казалось, он впитывал не только слова, но и страх, отчаяние, которые стояли за ними. Страх Екатерины. За себя. За него.

Он пытался вступиться. Получил пощечину. Десятилетний мальчик. За нее. И теперь он читает, что она боялась за него. Боже. Виктория почувствовала комок в горле. Не только свой страх, но и чужую, глухую боль.

Наконец, он оторвался от страницы. Поднял глаза. И Виктория увидела в них не ярость, не слезы, а пустоту. Ледяную, мертвую пустоту, в которой погасло все живое. И в этой пустоте – холодную, абсолютную решимость.

— Дневник, — сказал он ровно. — И отчет. С формулами. Все, что нашли.

Виктория молча пододвинула к нему стопку листов – расшифровку формул катализатора, копию отчета с Черных Яров с цифрой 92%, их систематизированные записи. Потом осторожно закрыла дневник и положила его поверх. Это все, что осталось от нее. И все, что может погубить нас.

Сергей взял папку и дневник. Держал их в руках, как нечто бесконечно тяжелое и бесконечно ценное. Его взгляд снова упал на Викторию. Теперь он видел ее. Видел ее бледность, широкие от страха глаза, дрожь в руках, которую она пыталась скрыть, сжимая их на коленях.

Он видит мой страх. Он знает, чего я боюсь. Боюсь его отца. Боюсь за себя и свою жизнь.

— Виктория, — его голос потерял металлическую жесткость, стал чуть тише, но не мягче. Точнее. — Слушайте меня внимательно.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Комиссия придет через несколько часов. Они будут искать что угодно, чтобы закрыть проект. Любую зацепку. Особенно что-то связанное с ее… альтернативными разработками. — Он чуть запнулся на слове «альтернативными». Убийственными для бизнеса отца. — То, что вы нашли… формулы, отчет… — он слегка приподнял папку, — …это петля не только для проекта. Это смертный приговор для любого, кто к этому причастен сейчас. Понятно?

Смертный приговор. Слова прозвучали как приговор и ей. Виктория снова кивнула, чувствуя, как холод расползается по спине. Он говорит прямо. Без прикрас. Как есть.

— Поэтому, — продолжал Сергей, его взгляд буравил ее, заставляя сосредоточиться, — когда они придут, вы ничего не знаете об этом. Никаких «прорывов» Екатерины Михайловны. Никаких «эффективных катализаторов». Ни слова. Вы работаете с архивом 1994 года. С тем, что я вам поручил утром. С поверхностными данными. С тем, что… — он искал слово, — …безопасно. Отдаленно. Не имеющим прямого отношения к ее последним, самым спорным работам. Вы просто лаборант и я тоже. Выполняете рутинную работу по систематизации, проводите безуспешные опыты. Точка.

Лгать. Играть роль. Делать вид, что мы нашли пустяки. Виктория понимала логику. Это был единственный шанс. Но страх не уходил. — А… а если они спросят напрямую? О ее исследованиях? О конфликтах? — Ее голос звучал чужим, слабым.