Любовь под шум прибоя

Глава 7. Неловкие разговоры

Анжелика

Я не ошиблась, думая, что тётя Света уже проснулась. Когда я зашла в гостиницу, она носилась по коридору как угорелая, в одной руке сжимая тряпку, а в другой – ведро с водой. Увидев меня, она молча вручила всё это мне и сказала:

– Третья комната. Сегодня туда заезжает новая семья, поэтому до десяти там нужно убраться. Когда закончишь, скажи мне, я скажу, что делать дальше. – И тётя Света побежала дальше.

Я не стала протестовать и отправилась в третью комнату. Она мало чем отличалась от комнаты, в которой жили мы с тётей, и вроде бы пыли было немного. Зато под кроватью обнаружилась пара использованных презервативов, а в мусорном ведре в ванной – несколько намертво приклеившихся жвачек. Проклиная прошлых гостей, я надела перчатки и принялась за работу.

К девяти часам я освободилась и, не успела выйти из комнаты, как тётя Света вручила мне швабру и попросила убрать в одном из номеров с потолка паутину. Потом – принести гостям кофе и вытряхнуть золу из мангала во внутреннем дворе. Затем – приготовить обед для тех гостей, кто заплатил за дополнительные услуги.

Я не унывала. Наоборот – мне даже нравилось, что дел так много, хотя сама не понимала, откуда у меня столько энтузиазма.

То и дело я мысленно прокручивала в голове нашу с Данилой прогулку на пляже и спрашивала себя, правильно ли я поступила, согласившись пойти с ним на свидание. “Впрочем, почему именно свидание? Мы же не идём в ресторан. Это всего лишь прогулка по набережной”

Так, постепенно, я убедила себя, что ничего плохого не сделала. Данила спас меня, так с моей стороны было бы некрасиво ему отказать. Тем более – давайте ещё раз повторим, хорошо? – это всего лишь прогулка.

Но почему-то именно мысль о предстоящей “прогулке” придавала мне столько энергии. Я чувствовала себя Золушкой, которая собирается на бал. Поймав себя на этой мысли, я рассмеялась.

Ближе к полудню, когда все гости были заселены, а обед приготовлен, мы с тётей поехали за продуктами к ужину. Тётя включила какую-то весёлую английскую песенку, и всю дорогу мы то пели, то сплетничали о постояльцах. Я рассказала ей, как искупалась сегодня утром, но не стала упоминать ни Данилу, ни то, как он спас меня. Почему-то мне казалось, что этот секрет должен остаться только между ним и мной.

Тётя выглядела на удивление жизнерадостной, и я решила, что сейчас – лучший момент, чтобы узнать ответ на вопрос, который так давно меня волнует. Я спросила у неё:

– Тётя Света, если не секрет, чья эта гостиница? И как так вышло, что ты ей управляешь?

Сначала мне показалось, что она не расслышала вопрос, затем её лицо помрачнело, на лбу выступили морщины. Она сжала руль, словно борясь с приступом невыносимой боли.

– Тётя, что с тобой? – испугалась я.

Тётя Света посмотрела на меня. Что-то мелькнуло в её глазах – боль? страх? – затем она через силу улыбнулась:

– Думаю, сейчас я не могу рассказать тебе об этом, Лика. Может быть, когда-нибудь потом.

Она сказала это серьёзно, без тени обычного для неё сарказма, и я поняла, что зашла в запретную зону. И решила отступить.

Остаток пути до магазина мы провели в молчании.

Данила

Припарковав машину, я заглушил двигатель, но выходить не стал. Ещё некоторое время посидел в тишине, глядя на дом престарелых. Это было обшарпанное двухэтажное здание, с прохудившейся крышей, деревянными ставнями и бледно-жёлтыми занавесками на окнах. По маленькой зоне для прогулок, состоящей из двух скамеек и неработающего фонтанчика, неторопливо расхаживали пенсионеры. “Как заключенные”, – подумал я с горькой усмешкой. Достаточно было одного взгляда на их лица, чтобы понять: они и сами о себе не лучшего мнения.

Полгода назад, сразу после похорон матери, отец сам попросил меня отвезти его в дом престарелых. Сказать, что я был удивлён – значит ничего не сказать. Я долго убеждал его остаться, пытался разобраться, что его так гложет. И в конце концов пришёл к выводу, что он просто хочет убежать подальше от моря, которое забрало у него жену, а у меня – мать.

Вздохнув, я вышел из машины и направился к подъезду. Старики провожали меня ненавистными взглядами. Я прекрасно их понимал. Ведь для них я был очередным неблагодарным сыночком, который при первой же возможности сдал папашу в дом престарелых. Наверняка со многими из них дети поступили именно так.

Стандартная процедура регистрации заняла недолго, и через несколько минут молодая сиделка провела меня в комнату отца. Постучав три раза по дверному косяку, девушка негромко сказала:

– Вадим Анатольевич, к вам посетитель, – и ушла, оставив нас одних.

Отец поднял глаза от выцветшего кожаного альбома, который лежал у него на коленях, окинул меня бесстрастным взглядом. И отвернулся.

– Привет, папа, – сказал я, проходя в комнату. Мне пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой о косяк.

Его комната была маленькой и чем-то похожей на больничную палату. Сразу напротив двери располагалось прямоугольное окно, а под ним, у левой стены – узкая железная кровать. Справа размещался выщербленный деревянный стол и полка с книгами. Я пробежался по корешкам местной литературы – “Война и мир”, “Собрание сочинений Пушкина”, “Дачное садоводство” – и решил, что папа едва ли вообще ее открывал.

Но как он тогда убивал бесконечные часы? Ответ на этот вопрос лежал у него на коленях.

Я сел на край кровати, хотя меня никто не приглашал. Отец даже не поприветствовал меня.

– Как у тебя дела? – спросил я, просто чтобы нарушить гнетущую тишину.

– Нормально, – буркнул он.

– Чем тут занимаешься?

– Да чем попало.

Меня бесило его нежелание разговаривать со мной. Что я такого сделал? Любой нормальный человек предположил бы, что он обижается на меня за то, что я сдал его в дом престарелых. Но ведь он сам меня попросил!

Я посмотрел на альбом у него на коленях, и у меня сжалось сердце. Это был их с мамой семейный альбом – с их фотографиями со свадьбы, медового месяца и из роддома. Уезжая в дом престарелых, отец забрал его с собой и с тех пор ни разу не показывал, как будто для меня память о маме ничего не значила.