Любовь под шум прибоя

Глава 16. Папино письмо

Я въехал на стоянку перед домом престарелых и, бросив машину посередине, бросился к двери. В коридоре я чуть не налетел на Елену Павловну.

– Где он? – только и смог выдавить я, пытаясь отдышаться после бега.

Не говоря ни слова, она повела меня по коридору. Я шёл за ней следом, почти вплотную, не понимая, почему она идёт так медленно. Я едва сдерживался, чтобы не подтолкнуть её.

Отец лежал в медпункте – маленькой комнатке с голубыми стенами из стеклоблоков, в которой помещалась одна-единственная койка и стол врача. Когда мы зашли, он спал. Перебинтованные руки лежали на груди, которая медленно поднималась и опускалась.

Ножки стула скрипнули по полу. Медсестра – тучная женщина с короткими рыжими волосами и глубокими морщинами – встала из-за стола и направилась к нам.

– Вы – Данила?

Я кивнул.

– Идите сюда. Садитесь. – Медсестра усадила меня на свой стул, подошла к кулеру и стала набирать горячую воду в пластиковый стаканчик. – Сейчас я вам чайку сделаю. Вам с сахаром или без?

Ошарашенный, я ответил не сразу:

– С сахаром.

Медсестра заваривала чай и, говоря, обращалась как будто не ко мне, а к кулеру:

– Насчёт отца вы не волнуйтесь. Мы остановили его до того, как он успел нанести себе серьёзный вред.

– Что произошло? – Женщина поставила стаканчик передо мной, я обхватил его руками и почувствовал, как сильно они дрожат.

– Это вам лучше Елена Павловна расскажет.

Сиделка, всё это время стоящая на пороге, вздрогнула и заговорила:

– Д-да, хорошо. Что произошло… Ну, я решила после завтрака навестить Вадима Анатольевича, спросить, понравилась ли ему еда. Зашла – а он лежит на кровати, нож в руке сжимает, а из рук… – Сиделка вздрогнула и замолчала. Её лицо было бледным как мел.

– А из рук у него хлещет кровь, – закончила за неё медсестра. – Он себе артерии перерезал. Выглядит это, конечно, жутко, но если вовремя остановить кровь – опасности никакой. Ему повезло, что я была здесь.

– Спасибо, – пробормотал я, переводя взгляд с одной женщины на другую. – Спасибо, что спасли его.

Некоторое время мы сидели в тишине. Было слышно, как за окном разговаривают другие постояльцы дома пенсионеров. Светило солнце. Всё было хорошо, жизнь текла своим чередом.

Допив чай, я встал и подошёл к отцу. Он выглядел бледным. Рот приоткрыт, пальцы на руках время от времени вздрагивают, словно от слабого удара тока. Но он был жив – я повторял себе это снова и снова. Жив, жив…

– Можно посмотреть его комнату? – вдруг спросил я.

Женщины переглянулись, потом Елена Павловна выступила вперёд.

– Да, конечно, пойдёмте.

Мы вышли в коридор и остановились перед дверью, ведущей в папину комнату. Я толкнул её.

В помещении было свежо. Слабый ветерок врывался через распахнутое настежь окно, колыхая бледные занавески. Я прошёл в комнату.

– Я вас оставлю ненадолго, если хотите, – сказала Елена Павловна. Я обернулся и увидел по её лицу, что ей не очень хочется заходить в эту комнату. Видимо, она всё ещё пребывала в шоке от случившегося.

– Да, хорошо.

Она вышла и зачем-то прикрыла дверь. Я остался в комнате совершенно один.

Я осмотрелся. Теперь глаз стал замечать детали, на которые я не обращал внимание во время предыдущих визитов. На стене висели фотографии в рамках. На большинстве из них мы были всей семьёй, но были и такие, которые запечатлели нас с отцом. Вдвоём.

Я сел на кровать. Мой взгляд скользнул по тумбочке и вдруг остановился на листке, прижатом настольной лампой. Я вытащил его и развернул.

Это был почерк отца – я сразу его узнал. Письмо начиналось так: “Дорогой Данила!..”

Папа написал мне письмо перед смертью? От этой мысли мне стало не по себе. На листе всё ещё виднелись мокрые разводы – видимо, следы слёз. Сжимая его дрожащими руками, я стал читать:

Дорогой Данила!

Если ты читаешь это письмо, значит, ты всё уже знаешь. Не вини себя за то, что произошло. Мой никчёмный конец был предрешен той никчёмной жизнью, которую я вёл в последние месяцы.

Но я пишу это письмо не для того, чтобы жаловаться на судьбу. Я хочу объясниться.

Когда умерла твоя мама, я потерял себя. У меня словно вырвали сердце, а на его месте осталась пустота – и я ощущал эту пустоту каждый день, каждый час, каждый миг своей жалкой жизни. Судьба положила меня на лопатки, и я не смог найти в себе силы, чтобы подняться.

Но хуже всего было то, что ты ничего не знал. Ты вернулся домой в полной уверенности, что здесь тебя ждут любящие родители. А нашёл только убитого горем, не просыхающего старика.

Я видел, как сильно ты страдаешь. Если я потерял жену, спутника своей жизни, то ты лишился матери – самого дорогого для тебя человека. Я слышал, как ты плакал по ночам, уткнувшись лицом в подушку. Видел, как время от времени твой взгляд застывает, уставившись в одну точку.

Я собирался рассказать тебе правду, да, собирался. Но не знал, как. Когда же ты вернулся, я понял, что не смогу этого сделать. Потому что это ранило бы тебя ещё сильнее – осознание, что твоя мать умерла по вине жадного папаши.

Но в то же время я видел, что ты хочешь знать правду. Это читалось в твоих глазах. Где бы мы не оставались вдвоём, я чувствовал, что этот вопрос витает в воздухе. Это было невыносимо.

И я струсил. И совершил, пожалуй, самый жалкий поступок в своей жизни – сбежал от тебя в дом престарелых.

Я не смею просить у тебя прощения. Прошу лишь понять меня. Я боялся и ничего не мог с этим поделать. Я хотел защитить тебя от страшной правды и не нашёл только один выход: хранить молчание.

А позавчера ты позвонил мне и извинился. Это было невыносимо: слушать, как ты извиняешься передо мной, хотя моя вина перед тобой была намного, намного страшнее.

Когда ты приехал на следующее утро и предложил прокатиться, я не мог ответить отказом. Ты привёз меня в ресторан на набережной, и близость моря, крики чаек, запах соли в воздухе, – всё это пробудило воспоминания. И острое чувство вины. Я понял, что не могу унести эту тайну в могилу, не поделившись ею с тобой. Ты имел право знать правду.