Любовь под знаком «е²»

Глава 2. Поддержка

Это был вывих. С больницей, фиксирующей повязкой, больничным и обезболивающими уколами. Полька шутила, что мне теперь придется заново учиться ходить. А я ее даже догнать не могла, чтобы накостылять как следует. Теми самыми костылями, которые купил папа, чтобы мне было удобнее ходить и не нагружать пострадавшую ногу.

Теперь каждое мое появление превращалось в драматическое представление. Приближающийся перестук нагнетает атмосферу, заставляя всех замирать в ожидании. Затем из-за угла появляются металлические костыли, а за ними и я во всей красе. Польчик в такие моменты делала испуганное лицо, шептала страшным голосом что-то вроде «Оно грядет» или «Оно близко» и убегала с громогласным зловещим хохотом. Смотревшие на нас родители лишь смиренно вздыхали и продолжали заниматься своими делами, не обращая внимания на дурачества двух дочерей.

Полька была старше на восемь лет, но иногда вела себя словно дитя малое. Одно что универ закончила и работу уже имеет. «Возраст — лишь циферки в паспорте, Коленка. Главное, как ты чувствуешь себя здесь», — нравоучительно произносила она, указывая себе куда-то в район груди.

Не знаю, как Польчик, а я себя чувствовала лет на восемьдесят. Совсем как Софи, которая в одно мгновение превратилась в старуху. Двигаться сложно и больно, все тянет и ноет. Организму видать без разницы, что я повредила только ногу, и он решил разболеться на полную. Теперь утро встречало меня разбитостью, словно меня вместе с каплями дождя бросали с неба прямиком на оконные стекла многоэтажек. Я, так же как они, сползала вниз, только с кровати, без малейшего желания умывалась, завтракала и маялась от незнания, куда себя деть. А деться куда-то очень хотелось.

Это по документам у меня вывих, а по ощущениям настоящий перелом. Причем всей моей жизни. В начале лета родители купили квартиру в другом районе и сообщили, что в девятый класс я пойду не в привычную 14-ую школу, а в 35-ую. Сильных сожалений по этому поводу не было. Если сердечко и сжималось, то от предвкушения чего-то нового и интересного. Но вместо вкусной конфетки мне пришлось жевать горькие лекарственные порошки.

Едва месяц проучилась на новом месте, толком привыкнуть к одноклассникам не успела, друзей не завела, как бац — облом вселенского масштаба. Жирный крест, но не на карте сокровищ, а на моей новой школьной жизни. И как, скажите, пожалуйста, мне теперь вливаться в класс, который учится вместе уже четыре года, а то и больше, и новенькую ну никак не хочет принимать? За все две недели моего больничного никто не написал и не позвонил, даже в друзья не постучался.

Хотя нет, вру. Один-таки снизошел. Какой-то парень под ником Professor написал в «телеге» на прошлой неделе. Представился Женей Ключевским, что помогал до школьных ворот добраться, и стал каждый день домашкой заваливать. И ничего больше. Будто со мной поговорить не о чем.

Было одиноко и обидно. Я задыхалась в четырех стенах. На улицу-то меня погулять никто не отпускал. А тут еще мама развела бурную деятельность. Она с детства очень переживала за дочек. Только Полька, вреднючка такая, коленки не разбивала, с велосипеда не падала, по деревьям не лазила, на ветхие чердаки не забиралась, даже простудой не болела, кажется. Поэтому весь груз материнской заботы ложился на мои хрупкие плечи. И стоило нечаянно кашлянуть-чихнуть или прийти домой с облепленными подорожником коленками, как тут же разворачивалась драма и полевой госпиталь.

В этот раз мама и вовсе откопала где-то потрепанную, в маслянистых пятнах поваренную книгу и принялась варить всевозможные варева, чтобы скорее поставить меня на ноги. Вкус у них был так себе. Единственное утешение — от очередного маминого кулинарного приступа страдала вся семья, то есть Польчик с папой тоже. И если папа за четверть века смирился с мамиными гастрономическими экспериментами (одна уха из минтая и риса чего стоила), то Полька использовала любую возможность, чтобы поесть вне дома, а потом честно заявить, мол, спасибо, мама, я сытая. Предательница! А мне страдай.

— Мама тебе супа сварила, — сказал телефон папиным голосом. — Сказала, чтоб ты съела.

— Все четыре литра? Да я это и за неделю не осилю! — заныла я, вытаскивая кастрюлю из холодильника.

— Крепись, дочь.

— Нет, пап, я так больше не могу. Когда ты ей уже скажешь? Когда ты скажешь, что мама не умеет готовить?

— Сиротой хочешь остаться? — усмехнулся папа.

— Ты прав. С тобой мы хоть на жаренной картошке раз в месяц продержаться сможем, а без тебя мама нас совсем заморит своими кулинарными шедеврами. И как ты столько лет держишься? На чем?

— На силе духа. И молитвах.

Мы дружно рассмеялись.

— Помолись и за меня. Я пошла есть первую тарелку.

— Да брось, мама хорошо готовит.

— Бросить я могу. Тарелку в окно, например.

— Не ворчи.

— Я не ворчу. Я антивосхищаюсь.

— Мне пора, дочь.

— Ладно, пап, будь. Целую.

— И я тебя.

Я нажала «Отбой» и посмотрела на вращающуюся в микроволновке тарелку. Интересно, сколько таких тарелок мне предстоит съесть? И сколько из них можно будет отдать папе?

Лежавший на столе телефон завибрировал и на экране высветилась довольная мордочка Польки, измазанная в арбузном соке. Я показала ей язык и приняла видеозвонок.

— Привет, чего надо?

— Чего так долго? Хотела, чтоб я состарилась и забыла, зачем тебе звоню?

— Да с тебя и так уже песок сыпется, старушка. Мы тут как в пустыне Сахара живем. А я и вовсе на мумию похожа. Вон, и бинты есть.

Я повернула камеру телефона на забинтованную ногу. Тут истошно запищала микроволновка, требуя немедленно избавить ее от неприятной тарелки с супом.

— О, мамино варево ешь. Давай-давай, болезная, — злорадно захихикала Полька, переключаясь с фронтальной на обычную камеру: — А у меня на обед бургер и картошка фри.

Я завистливо застонала и взмолилась:

— Привези и мне чего вкусненького, а то вторую неделю на этом голодном пайке.