Любовь после полувека

Глава 2

Время нежности

Анна очнулась от ощущения травы. Мягкой, пружинистой, тёплой. Её щёку щекотал зелёный стебель, солнце било в закрытые веки, и где-то вдалеке пели птицы — громко, нагло, будто в самых густых зарослях.

Пахло речкой, подогретыми камнями и молодыми листьями. Таким запахом веяло из детства, когда после школы она с подругами бегала купаться за старый мост. В том воздухе не было пластика, выхлопов и смога — только трава, пыль, ветер и чужие мужские голоса, звучащие с пригорка, где подростки играли на гитаре.

Она приподнялась на локтях и замерла.

Мир изменился.

Всё было… другим. Воздух — чище. Цвета — ярче. Даже небо — выше. Перед глазами колыхалась высокая трава, с примятой дорожкой к песчаному берегу. Вдалеке блестела речка. Кленов ещё не было — там, где в её времени стоял старый дом, простиралась лужайка. Без построек. Без забора. Без времени.

Но не это поразило её.

А её руки.

Она медленно подняла ладони перед глазами.

Гладкая кожа. Чистая, ровная, светлая. Без пятен. Без морщин. Без дрожи.

Она подтянула ноги, посмотрела на ступни — те же босоножки, что когда-то купила на рынке в 1980-м, под сарафан с васильками. Её любимые — белые, кожаные, с узором. Она потеряла их в 1983-м, после того самого вечера. Того, что изменил всё.

Сердце застучало, как у школьницы перед экзаменом.

— Этого не может быть, — прошептала она.

Но всё было.

Одежда — из старого гардероба. Волосы — длинные, тёпло-русые, как в юности. Она прижала руки к груди — не та форма, не тот вес. Молодое тело. Здоровое, сильное, гибкое. В этом ощущении было что-то безумное — как будто в тебя вселили саму себя, но из другого времени. И ты сам себе — призрак.

И тут:

— Анют! Ты чего валяешься? — позвал голос с пригорка. — Мы же на танцы собирались!

Голос вонзился в память, как лезвие.

Она знала его.

Она боялась его вспомнить — и всё же мечтала услышать снова. Он звучал во снах. В записях, которые она когда-то слушала по кассетам, стараясь уловить оттенок, интонацию.

Она подняла глаза.

По склону спускался парень лет двадцати. Высокий, тонкий, с рюкзаком за плечами и в футболке с надписью "Мы из СССР". В руках — гитара. За ухом — веточка травы. Он шёл легко, как будто и не касался земли.

Игорь.

Живой.

Родной.

Невозможный.

Он подошёл ближе, прищурился:

— Ты чего на солнышке разлеглась? Сгоришь — и мне потом отвечать.

Анна не знала, что сказать. Она просто смотрела. Словно боялась, что если скажет хоть слово, он исчезнет. Уйдёт, как тогда.

Он уселся рядом, отбросил гитару в сторону.

— У тебя жар? — Он коснулся её лба. Пальцы — тёплые, уверенные. — Анюта, ты чего? Я же только отошёл за водой. Ты час назад ещё шутила, как обычно. Тебя что, солнце прихватило?

Она хотела ответить, но в горле стоял ком.

Так он пах. Солнечно. Табаком и лавандой. Той самой — сырой, как в письме. На секунду ей захотелось закрыть глаза и просто сидеть так — в этом воздухе, в этих объятиях. Хоть минуту. Хоть миг.

— Прости… — выдохнула она, — я… я просто…

— Что?

— Я счастлива тебя видеть.

Игорь улыбнулся.

— Ну, хоть кто-то. А то я, знаешь, переживал — вдруг обидел тебя? Вчера же у костра чего-то ляпнул… про стихи. Ну, я так, не в обиду.

Анна покачала головой.

— Всё хорошо. Ты… всё правильно сказал.

Он пригляделся.

— Ты сегодня странная. Такая… будто не ты.

Она рассмеялась. Настояще, с хрипотцой. Той самой, которую любили её ученики в старших классах. Игорь вытянулся на траве, подложил рюкзак под голову.

— Не пойдём на танцы? — спросил он. — А то Лёнька с Таней уже туда слиняли. Опять будут спорить, кто кого на руки поднимет.

— А нам обязательно идти?

Он приподнялся на локте:

— А куда ты хочешь?

Анна взглянула на небо.

— Можно… просто побыть здесь?

Он кивнул:

— С тобой — где угодно.

И снова в груди кольнуло: как жить, зная, что всё это исчезнет?

Она знала слишком много. Больше, чем должна. И теперь у неё было то, чего нет ни у кого: шанс.

Но шанс на что?

Изменить прошлое?
Вернуть любовь?
Предотвратить исчезновение Игоря?

Что если она скажет лишнее? Что если нарушит ход времени?

Анна прикрыла глаза.

— Что бы ты сделал, если бы знал, что у тебя есть один-единственный день? — прошептала она.

Игорь засмеялся:

— Опять философствуешь?

— Просто ответь.

Он помолчал. Потом медленно сказал:

— С тобой бы его провёл. От начала и до конца. Не спуская глаз.

Она чуть не заплакала.

Они остались на лужайке до самого заката. Сначала разговаривали — несерьёзно, легко. Обсуждали глупости: кто спит дольше всех в отряде, кто ворует сгущёнку из кладовки, какой комар укусил Таню в нос. Игорь рассказывал с огоньком, с тем особым выражением, когда глаза улыбаются даже сильнее, чем губы. Анна всё чаще ловила себя на том, что не слушает слова — просто смотрит, впитывает, запоминает. Каждое движение. Поворот головы. Мелкие морщинки у глаз, которых у неё в зрелости не осталось даже на фотографиях.

Затем разговор стал тише. Игорь убрал гитару, лёг в траву, а она — рядом. Лицо в лицо. Ладонь в ладони.

— Анечка… — проговорил он почти шёпотом. — Ты правда счастлива?

Она кивнула. Потом, собравшись с духом, сказала:

— А ты?

Он замолчал. Глаза его смотрели не на неё, а чуть выше — в небо, в облака, в закат. А потом сказал тихо, как будто боялся, что слова услышит кто-то ещё:

— Я будто живу не до конца. Как будто мне дана отсрочка. Не жизнь, а пауза.

Она замерла.

— Почему ты так говоришь?

— Не знаю. Иногда сны снятся… такие странные. Будто я не здесь. Будто я… исчезаю.

Холодок пробежал по её спине.

— Что значит — исчезаешь?