Любовь приедается, ненависть вечна

ПРОЛОГ

Белый тюль моего платья, который еще час назад казался облаком, фатой и чем-то невесомо-счастливым, теперь пропитался чем-то липким и теплым. Я смотрела на кружево, и оно расплывалось перед глазами — не от слез, нет, от шока, который отключил все чувства, кроме осязания. Артем — муж, с которым мы расписались всего четыре часа назад в тихом загсе на окраине, без гостей, без салюта, потому что «так спокойнее», — лежал у меня на коленях, и его голова была неестественно вывернута. Позвоночник хрустнул, когда машина дернулась. Пулевое. В упор. Маленькая черная дырочка аккурат над переносицей, и почти нет крови. Сначала. А потом ее стало много — она потекла изо рта, из ушей, заливая мои босоножки.

Меня не трясло. Это пришло позже, когда тело поняло то, что разум отказывался принимать. Сначала — только ватная тишина в ушах, будто кто-то воткнул в них затычки, и железный, тошнотворный дух крови, смешанный с пороховой гарью. Запах, который невозможно забыть. Я подняла глаза. Дверца машины распахнута, силуэт на фоне мокрого асфальта целится стволом в мою сторону. Второй — высунулся с водительского места, перекрывая путь к отступлению. Я механически отметила марку машины — черный «мерседес» без номеров, тонировка под ноль. Профессионалы.

— Босс сказал — всех, — бросил тот, что за рулем, даже не повышая голоса. Будто заказывал кофе.

Значит, не грабеж. Не случайность. Заказ. И Артем — мой мертвый муж, чье имя я знала всего три месяца, — был не целью. Слишком мелкая сошка. Целью была я. Или то, что во мне думали найти.

Страх пришел позже, когда я поняла: они не уйдут. Они не возьмут деньги, не сотрут отпечатки. Они будут стрелять, пока я не перестану дышать. Но в этот самый первый миг внутри меня включилось то самое — древнее, отработанное за годы тренировок и ночных кошмаров. Не драться. Замереть. Стать беспомощной. Жалкой. Такой, в которую не стреляют сразу. Потому что профессионалы стреляют в угрозу. А я должна была стать мебелью.

Я не спеша подняла обе руки, как в замедленной съемке. Ладони вверх. Пальцы дрожат — не надо даже притворяться. Артем тяжелел на моих бедрах, его кровь пропитывала кружево, и я чувствовала, как она холодеет. Как холодеет он. За три минуты — все. Человек превращается в вещь.

— Пожалуйста, — мой голос сел, превратился в хрип, который я сама не узнала. — Не надо. Я… у меня ребенок.

Ложь. Чистая, отчаянная ложь, сорвавшаяся с губ быстрее, чем мысль. Никакого ребенка. Никогда не хотела. Но в их мире, где правят оружие и понятия, причинить вред беременной женщине — это почти табу. Своих не трогают. Чужих — если только совсем отморозки. Я видела, как дрогнул ствол. Тот, что стоял надо мной, лет сорока, с татуировкой на шее — паутина, — переглянулся с водителем.

— Батя, она как моя дочка… Тоже пузо носила, — голос его вдруг стал сиплым, неуверенным. — Может, оставим? Босс не узнает.

— Сам тогда и отвечай. — Водитель щелкнул зажигалкой, прикурил, даже не выходя из машины. — Или я. Мне насрать.

Холодный металл коснулся моего виска. Я зажмурилась. Сейчас — точка. И никакой беременности. Глупо. Обидно. Все, что я строила пять лет, рухнет из-за случайного киллера на парковке. Но вместо выстрела — трель мобильного. Громкая, пошлая, на весь салон. «Дорогой длинною…» — старый романс.

Один из них ответил. Слушал секунд десять, потом глухо сказал: «Понял. Приводим». И сбросил.

— Приказали везти, — бросил он напарнику, убирая ствол. — Живой.

— А этот? — кивок в сторону Артема.

— А этот — расходный материал. — Мужчина пнул ногой тело, как мешок с мусором. — Утилизируют потом.

Меня выдернули из машины, грубо, за локоть. Накинули на голову мешковину, пропитанную соляркой. Едкий запах ударил в нос, защипал глаза. Я даже не пискнула. Внутри все сжалось… Я поняла, что самое страшное — не смерть. А то, что будет после. Потому что если они хотят везти меня живой, значит, я кому-то нужна. А когда ты нужна таким людям — это хуже пули.

Вслепую, спотыкаясь о корни и камни — я слышала хруст гравия и шорох листвы, — я считала шаги. Тридцать семь до крыльца. Потом запах сырого подвала — плесень, бетон, мышиный помет. Старый дом, довоенной еще постройки, судя по акустике. Лестница вниз, ступени продавленные, скрипят через одну. Меня толкнули в спину, я упала на колени, содрав кожу сквозь тонкую ткань. Привязали к стулу. Руки за спиной, ноги к ножкам. Веревка — синтетическая, скользкая, затягивается сама, если дергаться. Я не дергалась.

Когда мешок сдернули, свет ударил в глаза. Тусклая лампочка под потолком, голая стена с пятнами сырости. И напротив, в полутьме, мужчина. Не тот, с улицы. Другой. Дорогой костюм, белая рубашка без единого пятна. Такие носил отец мужа. И взгляд — стальной, без единой эмоции. Ни злобы, ни интереса. Только холодный расчет.

Он сидел, откинувшись на продавленное кожаное кресло, и смотрел на меня как на пустое место. Я почувствовала, как по спине, от лопаток до копчика, пробежал холод. Не от сквозняка. От узнавания. Я видела это лицо пять лет назад, на фотографии, которую держала в руках, когда хоронила отца.

Тогда, пять лет назад, я была уверена: это он, Каплунов. Я смотрела на ту фотографию — отец держал ее в сейфе вместе с секретными документами. Андрей Каплунов, молодой, злой, с кривой усмешкой. Рядом — его отец Юрий. И подпись отца: «Конкуренты. Уничтожить». Я не сомневалась ни секунды. Кто еще мог прийти в наш дом ночью? Кто еще имел мотив и возможность? Андрей Каплунов. Я носила эту уверенность пять лет, как клеймо. Она грела меня в холодных подвалах, где я пряталась. Она заставляла меня вставать по утрам.