Любовь разорвавшая небеса

Глава 6. Актив милосердия

Он нашел ее не по следам порчи или дисгармонии. Он нашел ее по боли.

Инстинкт, выточенный веками службы, повернул его в сторону Бушвика, к громаде заброшенной текстильной фабрики. Здание из красного кирпича стояло, словно гниющая рана в теле города. Для смерльных глаз – просто мрачная руина. Для зрения Ориона оно полыхало.

Слепящее, ядовито-золотое сияние било через стены, через крышу, рвалось в ночное небо идеальными, геометрическими всполохами. Это был не свет надежды. Это был свет хирургической лампы над операционным столом, где проводили вскрытие без анестезии.

«Сеть Самаэля», – мозг, все еще мысливший холодными категориями Скрижалей, выдал диагноз. – «Протокол «Очищение Скверны». Назначение: высший демонический класс. Цель: не уничтожение, а распутывание и прижигание сущностных узлов. Средняя продолжительность процедуры: до распада ядра самоидентификации…»

Мыслительный процесс оборвался. Вместо него в горле встал ком. Азариэль. Только он, фанатик долга, мог так быстро, так жестоко работать. Он не просто усомнился в Орионе. Он вынес ему тайный приговор и начал вершить «правосудие» своими руками.

Орион камнем рухнул вниз, в тень соседнего здания, погасив сияние своих крыльев. Запах, ударивший в нос, заставил его сморщиться. Не сера и пепел ада. Сладковато-приторный душок ладана, смешанный с озоном, как после близкого удара молнии, и металлической, медной нотой – будто пахло раскаленным церковным кадилом, наполненным расплавленным золотом. Запах ангельской нетерпимости.

Дверь в цех висела на одной петле. Он проскользнул внутрь.

Тишина.

Не обычная тишина пустоты. А натянутая, звенящая тишина священнодействия. Воздух был густым, тяжелым, им было трудно дышать – будто он состоял из мельчайших частиц света, впивающихся в легкие.

И тогда он увидел.

В центре колоссального, пустого цеха, под разбитым стеклянным потолком, через который струился бледный, равнодушный свет луны, парила сфера. Она была шедевром небесного ремесла и самым отвратительным, что Орион видел за всю вечность.

Идеальная, математически безупречная сфера, сплетенная из сияющих золотых нитей. Каждая нить горела холодным, безжизненным пламенем. Они были не просто светом – они были законами, высеченными в реальности: «Ты – скверна», «Ты – ошибка», «Ты будешь разобрана на части». Нитки сплетались и переплетались, образуя вращающиеся, мерцающие руны осуждения. Это была не клетка. Это был алтарь. Алтарь для живого распада.

И на этом алтаре…

Моргана.

Ее фигура, всегда такая полная скрытой силы и грации, была скрючена, пригвождена к центру сферы. Она не висела – ее распинали. Тончайшие, игольчатые лучи света, исходившие из сети, пронзали ее запястья, плечи, шею, бёдра, приковывая в позе мучительного распятия. Каждый луч был каналом, по которому из нее вытягивалась жизнь.

Она была обращена к нему лицом. Голова запрокинута, глаза закачены, рот приоткрыт в беззвучном крике. Из ее тела, из каждой поры, сочился и вытягивался лучами черный дым. Не просто дым – это была сама ее сущность, ее демоническая природа. Дым поднимался к золотым нитям, касался их – и с шипением, похожим на жаркое масло, испарялся, растворяясь в святом свете. Ее темное платье тлело по краям, обнажая кожу, на которой уже проступали уродливые, светящиеся ожоги – язвы, оставленные чистотой.

Но самое ужасное был звук. Тот самый, что привел его сюда. Он исходил не из ее горла. Он исходил из самого ее духа, из корчейшейся демонической сердцевины, которую медленно вспарывали. Это был нечеловеческий, низкочастотный вибрирующий вой – звук разрываемой на атомы воли, звук души, которую систематически стирают ластиком из чистого света.

Орион замер у входа. Ледяная волна оцепенения поднялась от пят к горлу. Его приказ был ясен, как лезвие: «Очистить аномалию. Уничтожить.»

Аномалия была перед ним. Ее уничтожали. Методично. Безжалостно. По учебнику.

Часть его, самая глубокая, дремучая, выдрессированная часть, подала тихий, логичный голос: «Миссия близка к завершению. Вмешательство не требуется. Наблюдай. Дождись распада ядра. Зафиксируй. Отчитайся.»

Он сделал шаг вперед. Его ботинок гулко стукнул по бетону. Эхо прокатилось по цеху.

Вой прекратился.

В сети что-то дрогнуло. Медленно, с хрустом ломаемых позвонков, Моргана повернула голову. Ее волосы, вырвавшиеся из узла, были мокрыми от пота и прилипли к вискам и шее. Она открыла глаза.

О, эти глаза! Золото меди, потускневшее, потухшее. В них не было слез. Было нечто худшее. Голая, первобытная агония, сквозь которую пробивалось осознание. Осознание того, кто стоит перед ней.

Ее губы, потрескавшиеся и в крови (она кусала их, чтобы не выть), дрогнули. Голос, который когда-то звучал как бархат и полынь, вырвался хриплым, разодранным шепотом, полным стекла и пепла:

– Ну… что… – каждый вдох давался с мучением. – Поздравляю… Хранитель. Добыча… сдалась… Не пришлось… даже марать… крылья. Идеально…

– Это не я, – выпалил Орион. Слова прозвучали глупо, беспомощно. Детское оправдание.

– А… разве… есть разница? – она попыталась усмехнуться, и это получилось ужасающей гримасой. Сеть, почувствовав движение, вспыхнула ярче. Иглы света вонзились глубже. Ее тело выгнулось в немой судороге, из горла вырвался сдавленный стон. Черный дым повалил гуще. – Ты… их посланник… Их чистая… совесть… Ты пришел… убедиться… что грязную работу… сделали без тебя… Не переживай… – она захрипела, – они… постарались… на славу…

Орион смотрел, и внутри него рушился мир. Не мир небес. Его внутренний мир. Мир, где был порядок, долг, осмысленность. Он видел не казнь демона. Он видел пытку. Медленную, изощренную, одобренную самыми высшими инстанциями. В его устав, в его кодекс, пусть и негласный, входило понятие чести. Даже в войне. Это было нечестно. Это было… подло.

«Они хотят твоего уничтожения», – пробормотал он, но это уже был не аргумент. Это был жалкий ритуал, попытка натянуть на происходящее тень легитимности.