Любовь разорвавшая небеса

Глава 7. Долг чести

Время перестало течь. Оно превратилось в субстанцию – густую, липкую, пульсирующую. Каждый удар в висках отмерял не секунды, а волны агонии, исходившие изнутри, будто кто-то грубой рукой вырывал из него по волокнам саму ткань его бытия.

Орион лежал лицом в ледяной луже в переулке, который пах концом всего. Запах гниющей органики из переполненных баков смешивался со сладковато-приторным, тошнотворным дымком, который шел от него самого. Его плоть, пропитанная насквозь ангельской силой, теперь, лишенная источника, тлела. Тихо, без пламени. Священные ожоги, оставленные Сетью Самаэля, светились из-под кожи жутковатым, угасающим перламутром, как гнилушки в ночном лесу.

Мелкий, колючий дождь падал на него, но не охлаждал. Каждая капля, касаясь обожженной кожи, шипела и испарялась, оставляя после себя не облегчение, а кислотный след реальности, отвергающей его. Мир, который он веками латал и охранял, теперь давил на него всей своей чудовищной, материальной тяжестью. Гравитация стала врагом. Воздух обжигал легкие, словно состоял из мелкой наждачной пыли. Он был инородным телом. Гнойником в плоти мироздания, который мир стремился выдавить.

Именно тогда он их услышал.

Не ушами – они были заполнены гулом его собственного распада. Он почувствовал. Вибрацию в самой ткани пространства. Чистую, резкую, неумолимую, как скальпель.

Шаги.

Не одна пара. Три. Или четыре. Они ступали не по асфальту, а по ритму. По ритму небесного марша, знакомому до тошноты, до дрожи в коленях, которых у него больше не было. Твердые, отчеканенные, лишенные малейшей человеческой небрежности. Каждый шаг – удар метронома, отсчитывающего последние мгновения его существования.

Ищейки. Гончие Гавриила.

Холод, пронзивший его, был острее ледяного бетона. Это были не воины, как Азариэль. Это были инструменты. Биороботы, выпестованные из чистейшего сияния и безжалостной логики. Они не знали сомнений, жалости, ярости. Они знали цель и отклонение от нормы. Их сознание было туннелем, на конце которого горела метка его падшей души.

«Пришли, – пронеслось в нем с бесстрастной ясностью обреченного. – Азариэль не стал ждать суда. Он вынес приговор и запустил механизм. Охота началась. Меня будут преследовать, пока не сотрут последнюю пылинку».

Он попытался сжаться, втянуть голову в плечи, стать меньше, незаметнее. Сухожилия на шее натянулись струнами, но тело, это предательское, тяжелое тело, не слушалось. Оно было разбитым алтарем, на котором угасало его божество. Он мог лишь лежать и ждать, когда слепящий свет вырвет его из этой грязной, мокрой тьмы.

Шаги стихли. Замолкли прямо у его головы. Он почувствовал, как воздух над ним стал стерильным. Исчез запах гнили и дождя. Его заменило тонкое, пронзительное благоухание – смесь горного воздуха, озона и чего-то невыразимо чистого и пустого, как свет в абсолютно белой комнате. От этого запаха его ожоги вспыхнули свежей, свежей болью.

И вдруг, сквозь эту боль, ворвался другой аромат. Словно трещина в белой стене. Полынь. Горькая, терпкая, живая. И под ней – влажная сырость древнего камня и едва уловимый, пудровый шлейф жасмина. Знакомый. Из другого времени. Из джаз-клуба. Из библиотеки. Призрак, которого здесь не должно было быть.

– Здесь, – прозвучал голос прямо сверху. Молодой, ровный, как голос автомата, объявляющего остановку. В нем не было ни любопытства, ни злобы. Была констатация. – Концентрация аномалии. Уровень деградации высок. Практически полное растворение в материи.

– Отклонение подтверждено, – отозвался второй голос, чуть глубже, но такой же бесцветный. – Сущность «Орион» более не читается.

Орион замер, прекратив даже попытки дышать. Его сознание, это последнее, что еще оставалось от него, сжалось в ледяную, отчаянную точку. Он увидел краешком затуманенного зрения: сапоги. Из белой, безупречной кожи, без единой складки или пятнышка. И выше – сияющие, будто выточенные из лунного света, кованые поножи. Они стояли так близко, что он мог коснуться их, если бы смог пошевелить рукой. От них исходил легкий, неестественный гул – звук небесной механики, работающей вхолостую.

«Вот и все. Сейчас они наклонятся. Коснутся. И будет тишина. Вечная, абсолютная тишина…»

И в этот миг мир взорвался.

Над самыми мусорными баками, с оглушительным, рвущим барабанные перепонки ГРОХОТОМ, обрушилась вниз вся конструкция пожарной лестницы. Не просто упала – рухнула, словно подпиленные опоры не выдержали веса вековой ржавчины и вселенского презрения. Десятиметровый монстр из железа и грязи с ревом обрушился на асфальт в двух шагах от гончих. Звон рвущегося металла, вой искривленного железа, взметнувшееся облако ржавой пыли и осколков кирпича – все смешалось в один какофонический ад.

Гончие среагировали мгновенно, но их реакция была механической. Они не отпрыгнули в ужасе. Они синхронно развернулись, приняв боевую стойку, их спины образовали защитный угол. В их руках вспыхнули не мечи, а короткие, яркие энергетические клинки, гудящие высокочастотным визгом, режущим воздух.

– Обнаружена внешняя угроза! – рявкнул первый, и в его голосе впервые появилась модуляция – плоский, металлический гнев протокола. – Атака на агентов Порядка!

– Неясная природа. Возможна провокация, – парировал второй, сканируя развалины взглядом, который, казалось, мог видеть сквозь дым и пыль. Но его хватка на клинке не дрогнула.

И тут из клубов еще не осевшей пыли, из самой густой тени под сломанным маршем лестницы, выскочило нечто. Маленькое, черное, сгорбленное от ужаса. Кошка. Ее шерсть стояла дыбом, спина была дугой, а из горла вырывался не мяукающий, а человеческий, истеричный вопль, полный такой чистой, животной паники, что даже у небесных автоматов сработал базовый инстинкт угрозы. Она пронеслась, как черная молния, прямо между их ног, царапая когтями по сияющим поножам с визгом стали по стеклу.

Это был хаос. Кратковременный, на три секунды, но абсолютный. Время, за которое алгоритмы гончих перегруппировывались, оценивая новый, неучтенный фактор: «животное в аффекте».