Любовь разорвавшая небеса

Глава 8. Исповедь в темноте

Сон не принес покоя. Он был черным, бездонным колодцем, из которого Орион вынырнул с ощущением, что его грудь разорвана на части. Но когда сознание вернулось, он обнаружил не агонию, а приглушенную боль. Как от глубокой раны, уже начавшей затягиваться.

Он лежал на шкуре в «гнезде». Свет синих грибов был тусклее, будто они тоже спали. Зато в центре пещеры теперь теплился небольшой костер, сложенный из каких-то сухих, смолистых корней. Они горели почти бездымно, отбрасывая длинные, теплые тени на стены из переплетенных корней и наполняя воздух сладковатым, хвойным запахом.

Моргана сидела у огня, спиной к нему, неподвижная, как изваяние. В свете пламени ее темные волосы отливали медью, а профиль казался вырезанным из бледного камня. Она смотрела в огонь, но взгляд ее был пустым, устремленным куда-то далеко за пределы этого убежища.

Орион попытался сесть. Мышцы отозвались протестом, но повиновались. Он увидел, что его раны перевязаны чистыми, грубыми полосками ткани, а поверх них наложена свежая порция темно-зеленой пасты, издававшей терпкий, травяной аромат.

– Не делай резких движений, – голос Морганы донесся из-за спины, ровный и безразличный. – Вытягивающий отвар еще работает. Ты можешь снова разбередить каналы.

– Сколько я… – начал Орион, но голос сорвался в хрип.

– Два дня. Твое тело боролось с отравлением, – она повернула голову, и в ее глазах, отражавших огонь, мелькнуло что-то вроде усталого любопытства. – Ты кричал. Во сне. На языке Небесных Скрижалей. Очень пафосно и абсолютно бессмысленно.

Он промолчал, чувствуя жар стыда на щеках. Кричал? Он, безмолвный страж, чье слово было законом для материи?

– Я… не помню.

– И слава Богу. Или кому ты там теперь молишься, – она снова уставилась в огонь. Тишина повисла между ними, густая и неловкая, нарушаемая только тихим потрескиванием поленьев.

– Это место… как ты его создала? – спросил Орион, чтобы разрядить молчание. Вопрос был безопасным, практическим.

– Не создала. Нашла, – поправила она. – Межмирье полно таких… пустот. Карманов реальности, которые никто не оформил в собственность. Их нужно почувствовать. Ухватить. И сплести вокруг себя защиту, как гусеница кокон. На это ушли годы. И некоторая часть души. – Она сделала паузу. – Раньше, когда я только упала, я пыталась строить дворцы из кошмаров и черного мрамора. Вышло крикливо и безвкусно. Потом поняла, что нужна не роскошь. Нужна тишина. Вот это – оно и есть.

– Это… уютно, – неожиданно для себя сказал Орион.

Моргана резко обернулась, изучая его взглядом, полным недоверия.

– Уютно? – она произнесла слово, как будто пробуя на вкус незнакомый фрукт. – Ангел, бывший ангел, находит уют в берлоге демона? Твои бывшие наставники сгорели бы от стыда.

– Они уже считают меня сгоревшим, – отозвался он, и в его голосе прозвучала новая для него горечь. – А это место… оно настоящее. Оно не пытается быть идеальным. Оно просто… есть.

Моргана долго смотрела на него, потом уголки ее губ дрогнули – не в улыбку, а в некое подобие усталой гримасы.

– Знаешь, в этом есть своя чудовищная ирония. Ангел, тосковавший по совершенству, находит покой в несовершенстве. – Она подбросила в огонь щепотку каких-то сухих листьев. Пламя на мгновение вспыхнуло изумрудным цветом, и воздух запахло мятой и чем-то металлическим. – Может, ты всегда был демоном в глубине души. Просто не догадывался.

Он не нашел, что ответить. Потому что в ее словах, сказанных в шутку, была леденящая душу доля правды. Он нарушил главный закон. Он выбрал неповиновение. По меркам Небес, он уже был падшим. Демоном.

– Почему алхимик? – спросил он вдруг, переходя на опасную территорию.

Она замерла. Пальцы, поправлявшие полено, сжались так, что костяшки побелели.

– Это долгая история, Изгой. И не для чутких ушей.

– У меня, кажется, нет больше дел, – тихо сказал Орион. – Кроме как слушать.

Моргана не отвечала так долго, что он уже решил, что перешел границу. Она сидела, уставившись в огонь, ее лицо было маской, за которой бушевала буря. Когда она наконец заговорила, ее голос был тихим, ровным, лишенным интонаций, будто она читала доклад о погоде в давно умершем городе.

– Меня звали Элейн. Не Моргана. Элейн де Монфор. Это было в Лангедоке, в конце XIII века. Я была не дворянкой, но дочерью уважаемого лекаря и аптекаря. Мой отец… он верил, что мир можно понять через его составные части. Травы, минералы, металлы. Он учил меня читать по латыни, пока другие девочки учились вышивать. Я полюбила это. Любила запах сушеного шалфея и мирры в нашей мастерской, тяжесть медной ступки в руке, тайну превращений в реторте. Я искала не философский камень. Я искала… суть. Принцип исцеления, скрытый в природе вещей.

Она сделала глоток из глиняной кружки, стоявшей у ее ног.

– Ко мне приходили лечиться. И не только от лихорадки или сломанной кости. От тоски. От бесплодия. От ночных кошмаров. Я помогала, как могла. Травяными сборами, диетами, разговорами. И у меня получалось. Слишком хорошо получалось. Слухи поползли. Сначала шепотом: «Дева-целительница». Потом громче: «Белая ведьма». А потом… пришли мужчины в черном. С крестами и страхом в глазах. Они нашли в моей мастерской сушеный белену и мандрагору. Нашли книги с символами, которые они не могли прочесть. Нашли мои дневники, где я описывала сны пациентов как симптомы. Для них это было доказательство. Доказательство договора с Дьяволом.

Огонь трещал, пожирая полено. Тени плясали на ее лице, делая его то старше, то моложе.

– Допросы были… краткими. Они не были заинтересованы в истине. Им нужна была виновная. Очередная ведьма, чтобы люди не забывали, кто здесь хозяин. Мой отец умер в тюрьме, не выдержав пыток. Меня… меня приговорили к очищению огнем. Публично. На главной площади.

Она замолчала. В тишине было слышно, как сжимается ее горло.

– Я помню все. Холод каменного пола в камере. Запах страха и мочи. Скрип телеги, везущей меня к костру. Лица толпы – оскаленные, жаждущие зрелища. И главное – запах. Смола на поленьях. Пахучие травы, которые они кидали в огонь, чтобы заглушить вонь горелого мяса. Мой собственный запах страха, острый, как у зверька.