Любовь разорвавшая небеса

Глава 9. Прикосновение

Тишина после исповеди была живой. Она не давила, а обволакивала, как мягкий войлок. Огонь догорал, превращаясь в грудку рубиновых углей, которые мерцали, словно в такт их дыханию. Синие грибы на стенах снова начали пульсировать сонным, умиротворяющим светом.

Орион сидел, обхватив колени, и чувствовал странную пустоту – не ту, ледяную, что осталась после разрыва с Небесами, а очищающую, как после долгого плача. Он смотрел на Моргану. Она откинулась к стене из корней, глаза ее были закрыты, но ресницы вздрагивали. На ее лицо, обычно застывшее в маске либо насмешки, либо холодной ярости, легла тень глубокой усталости. И печали. Той самой подлинной, человеческой печали, о которой она говорила.

Прядь темных, почти черных волос выпала из-за ее уха и мягко легла на щеку, повторяя изгиб скулы. Какое-то неуловимое движение, почти не замеченное сознанием, произошло в груди Ориона. Это не была жалость. Это было… внимание. Простое, чистое внимание к детали, к этой хрупкой, уязвимой линии на ее лице, которую она прятала ото всех и, возможно, от самой себя.

Он не думал. Мысль, если она и была, промелькнула не словами, а импульсом: «Это не должно быть там. Это мешает. Это… несправедливо».

Его рука поднялась сама собой. Медленно, неуверенно, словно движущаяся в воде. Он все еще был слаб, тело подчинялось с небольшой задержкой. Пальцы, длинные и тонкие, когда-то излучавшие ровный свет, а теперь просто бледные и чистые, потянулись через пространство, разделявшее их у костра.

Моргана не шевельнулась. Она дышала ровно и глубоко, возможно, на грани сна, возможно, утонув в том море воспоминаний, что раскололось внутри нее после рассказа. Она не видела его движения.

Кончики его пальцев коснулись.

Сначала – только волос. Они были невероятно шелковистыми, прохладными, живыми. Он замер, внутренне сжавшись в ожидании удара. Взрыва. Холодного ожога демонической энергии или святого огня, что должен был выжечь его за дерзость. Его ангельская сущность, пусть и растерзанная, все еще дремала внутри – она должна была среагировать на прикосновение к чистой тьме!

Но ничего не произошло. Только шелковистость волос под подушечками пальцев.

Он сделал легкое движение, чтобы убрать прядь за ее ухо. И в этот миг его кожа коснулась ее кожи. Высокой скулы, чуть выше линии челюсти.

Мир взорвался.

Это была не боль. Это было все.

Тепло. Не тепло огня или крови. А тепло полуденного солнца на каменной стене старого дома. Тепло, пропитанное покоем и безмятежностью, о которой он даже не подозревал.

Звук. Звонкий, серебряный, заразительный смех. Женский смех, полный такой безудержной, чистой радости, что от него перехватывало дыхание.

Видение. Оно нахлынуло, не спрашивая разрешения, залив все его существо подобно вспышке сверхновой.

Лангедок. Давно, но не в XIII веке. Раньше. Молодая, лет шестнадцати, Элейн. Не бледная демоница, а смуглая, с веснушками на носу и живыми, карими глазами, полными любопытства. Она стоит в саду за домом отца, залитая золотым светом. Руки в земле. Она только что посадила какой-то куст с нежными лиловыми цветами и отходит назад, чтобы полюбоваться работой. Солнце ласкает ее лицо. Она смотрит на свои испачканные землей руки, потом на небо, на яркое, безоблачное сияние, и смеется. Смеется просто так. От того, что жива. От того, что солнце теплое. От того, что земля пахнет будущим урожаем и жизнью. В этом смехе нет ни тени горя, страха, знаний о травах или кострах. Есть только девушка и солнце. И абсолютная, совершенная радость бытия.

Видение длилось мгновение. Одно сердцебиение. Меньше.

Орион и Моргана отдернулись одновременно, как от удара током. Он вскрикнул – коротко, сдавленно. Она – резко втянула воздух, широко раскрыв глаза, в которых плескался уже не отраженный огонь костра, а слепящее, немое потрясение.

Они сидели друг напротив друга, замершие в идентичных позах: откинувшись назад, прижав к груди ту самую руку, которая коснулась и была коснута. Их дыхание стало частым и прерывистым.

– Что… что это было? – прошептал Орион. Его голос дрожал. В нем не было страха. Было благоговейное ужасание, как у человека, нечаянно заглянувшего в лицо Бога.

Моргана молчала. Она смотрела на свою щеку, ту самую точку, которую он коснулся, будто ожидала увидеть там клеймо, ожог, рану. Но кожа была чистой. Только ощущение… ощущение призрачного солнечного тепла все еще жило там, под кожей.

– Я… я видел, – выдохнул он. – Твой сад. Солнце. Ты смеялась…

При этих словах ее лицо исказилось. Не яростью. Не болью. А такой пронзительной, такой невыносимой ностальгией, что, казалось, ее сердце разорвется просто от ее тяжести. Глаза наполнились не демоническим огнем, а слезами. Настоящими, солеными, человеческими слезами.

– Я… забыла, – выдавила она хрипло. – Я забыла, каково это. Этот смех. Это чувство. За столько веков… оно стерлось. Остался только пепел в памяти. А ты… – ее взгляд упал на его пальцы, – ты вытащил его. Как занозу. Из самой глубины.

Она медленно, с невероятной осторожностью, как будто боялась спугнуть или сломать, подняла свою руку. Посмотрела на нее. Потом так же медленно протянула ее к его руке, все еще прижатой к груди.

– Дай… Дай мне посмотреть.

Орион, завороженный, опустил руку и положил ее ладонью вверх на колено. Моргана не касалась его. Она водила своей ладонью в сантиметре над его кожей.

– Нет ожога, – прошептала она, больше себе, чем ему. – Ни святого знака, ни демонического шрама. Ничего. Как будто… как будто ничего и не должно было произойти. Как будто это…

– …возможно, – закончил он за нее, и в этом слове прозвучала вся новорожденная надежда, вся ошеломляющая дерзость их положения.

Она наконец посмотрела ему в глаза. В ее взгляде больше не было ни насмешки, ни усталости, ни даже печали. Был огонь. Новый огонь. Не адского пламени, а того самого, давнего, солнечного – отраженного, заново разожженного.