Любовь разорвавшая небеса

Глава 11. Поцелуй отречения

Рассвет над Нью-Йорком был не победой дня над ночью, а их изнурительным, кровавым перемирием. С востока ползла сизая муть, пробиваемая желтоватыми клиньями зари, с запада – цеплялась синеватая, усталая тьма, отступая и оставляя на стеклах небоскребов кровавые отблески. Высота не давала ощущения полета – лишь ледяную, безразличную пустоту. Ветер здесь был не воздушным потоком, а беззвучным ревом вакуума, высасывающим тепло, звук, саму мысль. Он гудел в ушах Ориона монотонным гулом, похожим на отзвук небесных гимнов, но лишенным гармонии. Теперь это был просто шум.

Он стоял на краю крыши старого, не самого высокого, но уединенного здания в Финансовом квартале. Выбор был не случаен: отсюда не было видно того шпиля, его старой небесной кафедры. Здесь был лишь грубый гравий под ногами, ржавые остатки строительных лесов да бесконечная перспектива чужих окон, отражающих умирающие звезды. Здесь он был никем. Просто силуэтом на фоне медленно светлеющего неба.

В правой руке, замерзшей и онемевшей, он сжимал «Рассвет». Не просто держал – чувствовал. Каждый миллиметр священного металла прожигал ему ладонь ледяным, не физическим огнем. Это был холод абсолютной Истины, холод Долга, лишенного сомнений. Кинжал был тяжелым, как целая планета, втягивающей в себя гравитацию всех его прежних жизней, всех обетов, всей слепой веры. Он ощущал каждую пустотную насечку на клинке – они словно впитывали не свет, а его душу, оставляя внутри ощущение выжженной пустыни.

«Он называл это милосердием. Очищением. Хирургическим вмешательством. А как называется операция, где пациенту вырезают сердце и говорят, что так будет лучше? Где ему дарят взамен часы с вечным ходом, но отнимают небо, чтобы на него смотреть?»

Он вспомнил холодные, платиновые глаза Камаэля в видении. В них не было злобы. Не было даже презрения. Была уверенность. Уверенность машины в правильности своего алгоритма. «Ты – сбой. Мы даем тебе шанс на перепрошивку. Прими его, и система вернет тебя в строй». И самая ужасная часть заключалась в том, что эта логика была безупречна. С точки зрения Вечного Плана, Моргана была вирусом. А он… он стал зараженной клеткой. Идеальное решение – удалить вирус, продезинфицировать клетку.

Но он больше не был клеткой. Он был… кем-то. Кем-то, кто чувствовал. И это чувство кричало в нем, заглушая ледяную логику небес.

Запах. Сначала он не понял, что это. Не городская вонь, не запах высоты. Горьковатый, дымный, как тлеющий ладан, смешанный с ароматом влажной земли после грозы и… и чего-то сладкого, почти забытого. Мелиссы. Дикой мяты. Того, чем пахли ее волосы в «гнезде», когда она склонялась над его перевязками.

Он не обернулся. Просто напрягся всем телом, каждый нерв натянулся, как струна.

– Я всегда любила этот час, – прозвучал ее голос сзади. Нежный, задумчивый, без тени привычной язвительности. – Сумерки ангелов, зовут его некоторые. Когда еще не день, но уже и не ночь. Когда все призраки выходят погулять, а люди еще спят и не мешают им своим шумом. Идеальное время для… прощаний.

Он медленно повернулся.

Она стояла в трех шагах, прислонившись к бетонному блоку вентиляции. Не в своем демоническом облачении, не в чем-то эффектном. На ней были простые, темные брюки и свитер, слишком большой для нее, с вытянутыми рукавами, в которые были спрятаны ее кисти. Она выглядела усталой. Не физически – душевно. Как будто несла на плечах невидимый груз, тяжесть которого видна была лишь в легкой сутулости плеч, в тени под глазами, глубже, чем обычно. Ветер трепал ее распущенные волосы, и она даже не пыталась их поправить. Ее глаза, обычно такие острые и насмешливые, сейчас были просто… огромными. И глубокими, как колодцы, в которых утонули все звезды этой ночи.

– Ты пришла, – сказал он. Голос сорвался, звучал чужим.

– Ты позвал, – парировала она, пожимая плечами. – Вернее, не позвал. Излучил. Такую волну тоски и решимости, что ее можно было пощупать даже в межмирье. Это как маяк для утопающего, только наоборот. Маяк, который светит прямо в пропасть.

Она оттолкнулась от стены и сделала несколько неторопливых шагов, не приближаясь, а как бы очерчивая вокруг него круг.

– Итак, Орион. Или как тебя теперь? Последний шанс Камаэля должен был выглядеть эффектно. Белые залы? Хоры? Обещания вернуть твои игрушки? – В ее голосе зазвучала знакомая колючая нотка, но без огня. Как будто она просто отрабатывала роль, которую от нее ожидали.

– Было видение, – подтвердил он, не вдаваясь в детали. – И предложение.

– Естественно. И в этом предложении, я уверена, фигурировало что-то блестящее, острое и очень, очень «святое». – Она остановилась, скрестив руки на груди. Ее взгляд скользнул по его правой руке, спрятанной в складках плаща. Он почувствовал, как кинжал под тканью будто пульсирует, отзываясь на ее присутствие. – Ну что, покажешь? Или будешь скрывать свой выбор до последнего, как все твои бывшие братья? Играть в праведность, пока не вонзишь нож в спину?

Ее слова жгли, но не потому, что были злыми. Потому что в них была голая, неприкрытая правда о нем, о них, о всей этой системе. Он был создан для незаметных корректировок, для тонкой работы. Убийство, даже «очищающее», было грязным, грубым ремеслом воинов вроде Азариэля. Ему же предлагали совершить его изящно, точечно. Как хирургу. И в этом была своя, извращенная честь.

– Я не хотел скрывать, – тихо сказал он. И это была правда. Весь ужас заключался в том, что он хотел быть честным. Даже в этом. Особенно в этом.

– Ах, как благородно, – она кивнула, и в ее глазах вспыхнула та самая, знакомая боль, смешанная с яростью. Но на этот раз ярость была направлена не на него, а на саму ситуацию, на неумолимость законов, которые сталкивали их лбами. – Значит, ты позвал меня сюда, на эту проклятую высоту, чтобы… что? Показать орудие моего уничтожения? Получить мое благословение? Или просто посмотреть мне в глаза, чтобы потом, когда будешь меня «очищать», было проще? Чтобы видеть не демона, а ту самую Элейн, которую ты… – ее голос дрогнул, – которую ты увидел.