Любовь разорвавшая небеса

Глава 13. Пробуждение в Нигде

Сознание не вернулось. Его вырвали. Выдрали с корнями из уютной, предопределенной ячейки в божественной матрице и швырнули в мясорубку реальности, работающей наоборот.

Первым пришло ощущение. Не боль – ее величество Боль уже отбыла, совершив свою тотальную работу. Осталось ее эхо – вселенская, костная тяжесть. Каждая частица его бытия, некогда невесомая и лучезарная, теперь весила тонну. Он был не просто пригвожден к чему-то – он был впаян в это, как мушка в янтарь, которую забыли умертвить.

Он пытался открыть глаза. Ресницы слиплись не от сна, а от чего-то липкого и холодного, напоминающего застывшую росу с могильных плит. С усилием, от которого застонали височные кости, он разлепил веки.

Мир оказался ошибкой.

Не творением. Не хаосом. Именно ошибкой в коде мироздания, забытой и прогнившей. Небо (если это оно) было не черным и не серым. Оно было цвета угасшего синяка – сизо-багровым, мертвенным, и оно не висело, а давило, как мокрая, гниющая ткань на лице утопленника. Света не было. Было тусклое, рассеянное не-свечение, будто кто-то подсвечивал этот мир изнутри тухлым фонарем.

Орион лежал на спине. Поверхность под ним не была ни землей, ни камнем. Она была шершавой, зернистой и чуть пружинящей, как кожа огромного зверя. Он медленно, с хрустом, будто ломая внутри себя ледяные кристаллы, повернул голову.

Ландшафт был кошмаром археолога, раскапывающего свалку богов. Вмерзшие в черную, похожую на угольную пыль землю, торчали:

Осколки мрамора с фрагментами фресок: тут – безмятежный глаз какого-то святого, тут – кусок пятки, танцующей нимфы.

Кристаллы, росшие, как болезненные грибы, и внутри них пульсировали призрачные тени – застывшие мгновения чьего-то ужаса или восторга.

Железные ребра чего-то огромного, похожие на каркас разбитого дирижабля, обвитые жилистыми, фиолетовыми лианами, которые медленно сжимались и разжимались, словно дышали.

Вдалеке, как сломанные зубья на челюсти великана, чернели шпили. Не церковные – слишком острые, слишком изломанные. От них веяло такой тоской, что хотелось вырвать глаза, лишь бы не видеть.

Но главным были не объекты, а призраки чувств. Они накатывали волнами, незаконные и навязчивые:

Пахло яблоками и дымом, а через миг запах сменялся затхлостью закрытого склепа.

В ушах, не звуча, а зудя в костях, возникал обрывок колыбельной на языке, которого он не знал, но понимал каждое слово.

Краем глаза он ловил движение – тень бегущего ребенка, но, поворачивая голову, видел лишь колышущийся на несуществующем ветру клочок рваного шелка, впитанного черной землей.

Это была Бездна. Свалка всего, что потеряло форму, имя и принадлежность. Концентрат отвергнутого.

И тут Орион осознал Тишину. Не отсутствие звука. Ту самую, святую, заполненную гармонией сфер Тишину, что была саундтреком его вечности. Ее не было. Ее вырезали, как опухоль. На ее месте зияла дыра. Фантомная боль от ампутации души. Он вскрикнул внутри себя. Не было эха. Мысль упала в пустоту и разбилась, как стекляшка.

Паника, острая и слепая, рванула его с места. Он попытался сесть. Мышцы, ответили хаотичной дрожью. Он был куклой с перерезанными нитями. С трудом оторвав спину от земли, он почувствовал, как мир накренился, поплыл. В горле встал ком.

Дрожа, он поднял руку перед лицом. Его рука. Когда-то – проводник воли Творца, светящийся инструмент милосердия. Теперь – просто бледная, почти серая конечность. Ни намека на внутреннее сияние. Он сжал пальцы в кулак. Ни мощи. Ни уверенности. Только слабость и странное, чуждое ощущение плоти – уязвимой, смертной, обреченной на тлен.

Смертный ужас, холодный и липкий, пополз по его позвоночнику. Он не был «падшим». Падение – это процесс, у него есть драма, есть путь. Это было стирание. Его стерли с небесной доски. Он стал не-ангелом. Инвалидом мироздания. Пустотой в форме себя.

– Ты… живешь. Что ж. Значит, не зря потратила последнее.

Голос. Он прозвучал не в ушах, а где-то в районе солнечного сплетения – хриплый, выскобленный изнутри, как будто говорящий годами не пользовался им по назначению.

Орион, преодолевая тошноту и слабость, повернул голову на звук.

Моргана.

Он едва узнал ее. Она сидела, сгорбившись, в тени огромного, оплавленного кристалла, и это была не могущественная искусительница из джаз-клуба и не уставшая, но цельная хозяйка «гнезда». Это был тень демона. Ее кожа, всегда матовая и совершенная, отливала мертвенной синевой, как у утопленницы. Темные круги под глазами были настолько глубоки, что казались впадинами. Ее дикие волосы висели безжизненными, мокрыми от пота или чего-то другого, прядями. Она дышала неглубоко и прерывисто, будто каждое дыхание резало легкие изнутри.

Но больше всего пугали ее руки. Они лежали на коленях, и в них она держала то, что заставило сердце Ориона сжаться в ледяной комок.

Его крылья. Вернее, их призрачный, умирающий остов. Не величественные плоскости из света и силы, а несколько обгорелых, полупрозрачных перьев, золотых и серебряных, медленно, неумолимо рассыпающихся в сияющую пыль прямо на ее ладонях. От них тянулись вверх, к сизому небу, тончайшие, рвущиеся нити – словно последняя связь с чем-то высоким, что вот-вот оборвется навсегда. Она смотрела на этот распад с таким пустым, таким абсолютным истощением, что в ее взгляде не оставалось места даже для отчаяния.

– Моргана… – его голос вышел сдавленным сипом, звуком трущихся друг о друга ржавых пластин.

– Тише, – она даже не взглянула на него. Ее взгляд был прикован к умирающим перьям. – Каждое слово… каждая мысль здесь – расход энергии. А ее… – она качнула головой, и этот легкий жест показался ей мучительным, – …у нас с тобой нет.

Он пополз к ней. Не встал – пополз, потому что это был единственный доступный способ передвижения. Черная пыль прилипала к ладоням, холодная и противная.

– Ты… поймала меня, – он снова прошептал, и теперь осознание обрушилось на него всей тяжестью Бездны. Он видел в ее изможденности, в дрожи ее рук цену. Невыразимую цену.