Любовь разорвавшая небеса

Глава 14. Ученик и учитель

Они не шли – они утекали. Как две капли ртути по разбитому стеклянному ландшафту Бездны. Следов не оставалось; безликая пыль, похожая на пепел сожженных архивов, мгновенно затягивала любые вмятины. Это не было путешествием. Это было непрерывным, изматывающим актом сопротивления.

Воздух здесь не просто имел вкус – он имел намерение. Он вползал в легкие тяжелыми, бархатистыми клубками, отдавая старой медью, сладковатой гнилью забвения и едким, щиплющим нос осадком чужих отчаяний. Орион научился дышать мелко, поверхностно, но даже это не спасало. Каждый вдох был напоминанием: ты здесь чужеродное тело, и среда пытается тебя переварить.

Моргана двигалась впереди, ее силуэт – тень от более темной тени. Она не просто смотрела по сторонам; она вкушала пространство. Видели ее слегка приоткрытый рот, кончик языка, пробующий воздух на наличие кислого привкуса агрессии или сладковатого – иллюзии. Видели, как ее пальцы, почти не касаясь, водили по поверхности обломков, считывая их «историю боли» как слепой текст брайля. Она была проводником в этом аду, но и сама была на грани. Ее демоническая аура, обычно плотная и угрожающая, теперь напоминала потускневший, потрескавшийся лак на старой иконе. Сквозь трещины проглядывало изнеможение.

Орион же чувствовал себя не просто слабым. Он чувствовал себя неправильным. Его тело, этот безупречный инструмент небесной воли, стало предателем. Мышцы, способные когда-то выдерживать давление межзвездного вихря, теперь горели огнем от простого подъема по склону из осколков мечтаний. Суставы скрипели, словно ржавые шарниры заброшенных врат. Но хуже всего была внутренняя тишина.

Тишина была не отсутствием звука. Это была физическая пустота в том месте, где раньше резонировала симфония мироздания. Где он ощущал пульс звезд, шепот растущей травы и тихий гул божественного плана. Теперь там зияла черная, сухая, щемящая пустота. Абсолютная духовная глухота. Иногда, в моменты предельной усталости, ему начинало казаться, что он слышит в ней далекий, издевательский шепот – может, эхо его собственных прежних молитв, а может, смех тех, кто его отринул.

Их первое укрытие нашлось не по воле случая, а по кровавому знаку. Моргана остановилась у основания гигантской, полупрозрачной структуры, напоминавшей застывший в падении водопад сияющего дыма. В его основании зияла трещина.

– Здесь, – ее голос был хриплым от напряжения. – Стена… она поглощает следы. Должно хватить на несколько циклов покоя.

«Циклы покоя» – еще одно новое понятие. В Бездне не было времени, но были ритмы. Периоды, когда голодные тени впадали в нечто вроде оцепенения, и периоды их бурной активности, которые Моргана называла «Охотой».

Внутри трещины пахло озоном и статикой, как после мощной грозы. Свет снаружи преломлялся в сизой массе стены, создавая призрачное, мерцающее освещение. Орион рухнул на холодный, гладкий пол, не в силах сдержать стон. Каждая клетка его тела вопила.

Моргана прислонилась к стене, скользнув вниз, пока не села. Ее глаза были закрыты, но веки нервно подрагивали. Она не спала. Она выцеживала из окружающего хаоса крупицы энергии, чтобы не погаснуть совсем.

– Мы не можем так продолжать, – прошептал Орион, глядя на свои дрожащие, серые руки. – Я… я бесполезен. Мертвый груз.

– Ты – маяк, – сквозь зубы процедила Моргана, не открывая глаз. – Потухший, но все еще пахнущий ангельской плотью. Для всего, что живет здесь, ты – пир. И пока ты не научишься не быть пиром, мы будем просто подвижной закуской.

– Научиться? Чему? – в его голосе прорвалась горечь. – Я не знаю, как быть… этим. – Он с отвращением показал на себя.

– Будешь знать. Начнем с основ. Первый закон Бездны: сила не приходит извне. Она выжимается изнутри. Как сок из ядовитой ягоды. Самый доступный источник – эмоции. Особенно низменные. Страх. Ярость. Отчаяние. Твои любимые светлые чувства здесь – пустышки. Они не дают толчка.

Орион поморщился. Это была ересь, записанная прямо в его изуродованную сущность.

– Эмоции – это хаос. Помехи.

– Здесь хаос – единственная валюта, – резко открыла она глаза. В них горел знакомый огонь, но подернутый дымкой крайнего утомления. – Ты уже пользовался ею. Помнишь тень? Ты не молился. Ты не призывал порядок. Ты завопил внутри. И от этого вопля пошла рябь. Это и была твоя первая, кривая, кособокая магия.

Он молчал, вспоминая тот момент. Да, было что-то. Не контролируемый выброс силы, а спазматический рывок, как удар сердца в состоянии паники.

– Как это контролировать?

– Контроль – твое старое проклятие, – усмехнулась она. – Забудь о контроле. Речь об управляемом высвобождении. О том, чтобы не тушить эмоцию, а откупорить ее, как бутылку с джинном, и направить пар в нужном направлении. Давай попробуем. Закрой глаза.

Орион покорился. Темнота под веками была уютнее, чем мерцающий кошмар снаружи.

– Вспомни тот страх. Не абстрактно. Физически. Где он сидел? В животе, сжимаясь в холодный ком? В висках, стуча молоточками? В пересохшем горле?

Орион погрузился в память. Образ нахлынул: маслянистая, безликая тень, беззвучный удар, отбросивший Моргану, ее стон… И тут же, следом, волна – не страха, а ярости. Белой, ослепляющей, беспомощной ярости. Он ощутил, как его кулаки сжимаются сами собой, как челюсти сводит судорогой.

– Ярость, – выдохнул он. – Не страх. Ярость. Она… жжет. Как кислотой залили грудную клетку.

– Еще лучше, – голос Морганы прозвучал одобрительно. – Ярость агрессивнее. Ее легче метнуть. Не пытайся ее изменить. Прими ее грязь, ее уродство. Почувствуй ее вес. А теперь… представь, что ты берешь этот раскаленный шар ненависти и швыряешь его. Мысленно. Вон в ту стену.

Это было невыносимо. Веками его тренировка заключалась в обратном: обнаружить диссонанс (страх, гнев, отчаяние) и нейтрализовать его, преобразовать в ровное, покорное спокойствие. А теперь его заставляли не только принять этот яд, но и взрастить, лелеять, сделать частью себя. Его душа, вернее, то, что от нее осталось, сопротивлялась, корчась в муках.