Любовь разорвавшая небеса

Глава 16. Врата Памяти

Тишина Сада Равновесия, прежде бывшая благословением, стала после слов Хранителя тюремной. Она не успокаивала, а давила, как вакуум, высасывая последние остатки иллюзий о простом бегстве. Воздух, лишенный вкуса и запаха, казался теперь не чистым, а стерильным – подходящей атмосферой для вскрытия.

Орион и Моргана молчали. Они сидели у подножия каменного Древа, но не касались друг друга. Между ними лежала невидимая, но ощутимая стена – стена пророчества. Их личная трагедия, их хрупкое доверие, выстраданное в боли «гнезда» и подтвержденное невозможным прикосновением, вдруг оказалось выставлено на вселенскую витрину. Они чувствовали себя как лабораторные животные, у которых только что обнаружили признак великой мутации.

Моргана первая нарушила молчание. Она не смотрела на него, а чертила пальцем на серебристом мхе бессмысленные узоры.

– Тирания или равновесие, – произнесла она, и ее голос был плоским, лишенным интонаций. – Весь космический цирк сводится к тому, станешь ли ты новым деспотом или вселенским садовником. А я… я в этой схеме что? Удобрение? Инструмент для заточки?

– Ты – якорь, – тихо сказал Орион. Он повторял слова Хранителя, но они звучали чужими, как заклинание из чужого ритуала. – Часть испытаний. Часть… пути.

– Якорь, – с горькой усмешкой повторила она. – Чтобы тебя не унесло в небытие, пока ты будешь копаться в своих и моих костях. Прекрасная роль. Очень романтично.

Он понимал ее гнев. Понимал ее чувство обесценивания. Ведь и сам он ощущал то же. Его выбор на крыше, его отречение – самый важный, самый болезненный поступок во всей его вечности – вдруг оказался не свободным волеизъявлением, а исполнением древнего сценария. Это отнимало достоинство. Делало его марионеткой высшего порядка.

– Может, он лжет, – вдруг выдохнул Орион, отчаянно цепляясь за эту мысль. – Чтобы… чтобы управлять нами. Использовать.

– Лжет? – Моргана наконец подняла на него взгляд. В ее глазах не было огня, только усталая, скептическая мудрость. – Орион, посмотри вокруг. Это место… оно вне систем. Оно антитеза и Раю, и Аду. Какой прок этому древнему камню лгать двум полу сломанным беглецам? Нет. Он не лжет. Он просто констатирует факт. Ужасный, неудобный, чудовищный факт. Мы – аномалия. И аномалии либо стирают, либо… изучают. Либо пытаются использовать.

Она замолчала, потом добавила еще тише:

– И у нас, по сути, нет выбора. «Тихая смерть в забвении» … Звучит заманчиво. Особенно сейчас. Но ты же не примешь это. И я… – она отвернулась. – Я столько веков просто существовала. Выживала. Мстила. Пыталась чувствовать хоть что-то через боль других. А здесь… этот путь… он пугает до дрожи. Но он – про что-то большее, чем просто выживание. Он про… изменение. Настоящее. Даже если это изменение убьет нас.

Орион слушал, и его собственный внутренний хаос начал укладываться в странное подобие порядка. Да, он чувствовал себя орудием. Но разве не он сам захотел перестать быть бездушным орудием Небес? Теперь судьба, в лице Хранителя, предлагала ему стать орудием самого мироздания. Разница была колоссальной. Одно – слепое исполнение. Другое – сознательное соучастие в чём-то грандиозном, даже если цена – собственная целостность.

– Я боюсь, – признался он вслух. Это было ново. Признавать страх. Не гасить его, а озвучивать.

– Я тоже, – ответила Моргана, неожиданно просто. – Боюсь того, что увижу в своих воспоминаниях. Боюсь, что ты увидишь. Боюсь, что эта «целостность» сломает тебя, и ты станешь тем… тираном. Или просто сгинешь. А я останусь одна. Снова.

Эти слова «снова» прозвучали как самый горький приговор. Она уже теряла всё однажды. И теперь страх повторения был сильнее страха неизвестности.

Орион протянул руку через разделявшее их пространство. Он не касался ее, просто положил ладонь на мох рядом с ее рукой.

– Хранитель сказал: «войдем вместе». Он говорил о нас обоих. Не только о моих испытаниях. О наших.

– Он сказал, что моя тьма – теперь твоя, а твой свет – мой, – прошептала она, глядя на их почти соприкасающиеся руки. – Это звучало как… разделение бремени. Или как приговор о пожизненной сцепке.

– Может, это одно и то же, – сказал Орион, и впервые за этот разговор в его голосе прозвучал слабый, хриплый отголосок прежней, ангельской иронии. – Но если идти …, то только вместе. Или не идти вовсе.

Решение созревало не в виде громкого заявления, а как тихое, взаимное понимание. Они оба были слишком изранены, чтобы рваться в герои. Но они оба были слишком… живы, чтобы просто сдаться и тихо угаснуть. Любопытство – то самое, что когда-то привело Элейн в алхимию, а Ориона – к сомнению, – оказалось сильнее страха.

Они поднялись и вместе подошли к неподвижной каменной фигуре Хранителя.

– Мы готовы, – сказал Орион. Слова не громкие, но твердые.

Огненные глаза в каменных впадинах вспыхнули ярче.

– Готовы видеть? Или готовы пройти? – прозвучал в их умах многоголосый вопрос.

– Готовы войти, – ответила Моргана за них обоих. И добавила, глядя прямо на светящиеся точки: – Вместе.

Хранитель не шелохнулся. Но пространство перед ним, у самого основания Древа, начало меняться. Каменная почва пошла рябью, как вода от брошенного камня. Из трещин в земле, из самой толщи мха, потянулись тонкие, серебристые нити. Они сплетались в воздухе, образуя не плоскость, а сферу – вращающийся, мерцающий клубок света размером с дверной проем. Внутри сферы не было отражения Сада. Там клубился туман, постоянно меняющий цвет: от кроваво-багрового до леденяще-синего, от ядовито-зеленого до мертвенно-белого. Это были не просто цвета. Это были сгустки эмоций, видимые невооруженным глазом. От врат исходило тихое гудение – звук, в котором угадывались детский плач, сдавленный смех, шепот молитв и предсмертный хрип.

– Врата Памяти, – произнес Хранитель. – Лабиринт не из камня, а из опыта. Вы не найдете здесь логических ловушек. Вас будут испытывать сами воспоминания. Проживая их, вы не будете наблюдателями. Вы станете участниками. Вы будете чувствовать всю боль, весь стыд, весь восторг и весь ужас так, как будто это происходит с вами впервые. И так оно и есть. Ибо то, что было подавлено, забыто, искажено – вернется в своей первозданной силе. Чтобы пройти, нужно не пережить это снова. Нужно принять. Сделать частью себя. Не отрекаясь, не оправдываясь. Просто сказать: «Да, это был я. Это – часть меня».