Любовь разорвавшая небеса

Глава 17. Тени прошлого (Испытание 1 - Часть 1)

Тишина после взаимного признания была недолгой. Лабиринт Памяти, получив свою дань – каплю принятия, – пришел в движение с новой, удвоенной силой. Калейдоскоп впечатлений, который лишь на мгновение затих, взметнулся вихрем, теперь более целенаправленным, более личным. Он уже не просто показывал случайные обрывки.

Ощущение было сродни мощному течению, которое подхватывает и несет, не спрашивая согласия. Орион почувствовал, как его сознание отделяется от точки, где он стоял, держа руку Морганы. Их физическая связь оставалась – он все еще ощущал прохладу ее пальцев, – но его внутреннее «я» рвануло в сторону, вглубь одного из самых темных, самых плотных слоев тумана. Он услышал, как Моргана что-то крикнула ему вслед, но голос ее растворился в нарастающем гуле.

Его перенесло не в место, а в состояние. Первое, что он почувствовал, – тяжесть. Невыносимую, грубую тяжесть железных лат, намертво прикипевших к потному, заскорузлому телу. Запах: конский пот, кровь, грязь, страх – свой и чужой, сладковато-приторный. Звуки: лязг стали, хруст костей под ударом, дикие, нечеловеческие крики, хриплые команды.

Он стоял на поле, утопающем в грязи и крови. Закатное солнце, огромное и багровое, как рана, висело над грудой трупов. В его руке – тяжелый, зазубренный меч, с которого стекала алая струйка. Перед ним, на коленях, дрожал юноша в потрепанных, не вражеских, а просто крестьянских одеждах. Лицо его было перемазано грязью и слезами, рот беззвучно шевелился в мольбе.

И Орион – нет, не Орион, а тот, кем он был – поднял меч. Не из ярости. Не из ненависти. Из холодного, расчетливого равнодушия. Мысль (не его, а того воина) была проста и ужасна: «Последний. Очистить поле. Не оставлять свидетелей. Приказ есть приказ».

Меч опустился. Орион, запертый в этом теле, ощутил всем своим существом отвратительную, сочную податливость плоти и хруст шейных позвонков. Он хотел закричать, закрыть глаза, вырваться – но не мог. Он был пленником собственного прошлого действия. Он чувствовал не раскаяние воина, а лишь усталое удовлетворение от выполненной задачи и легкое раздражение от брызг крови на наручи.

Видение сменилось рывком. Теперь он сидел. Не на троне из золота, а на простом, но внушительном деревянном кресле в высоком, холодном зале. Он был облачен в богатые, но темные одежды. Перед ним на каменном полу лежали люди – скупщики зерна, купцы, старейшины. Они что-то выкрикивали, умоляли, протягивали свитки.

«Неурожай… голод в восточных деревнях… люди мрут… просим открыть запасные амбары, снизить пошлины…»

А он, Правитель, смотрел на них. Его лицо было маской спокойствия. Внутри – не злоба, не жадность. Пустота. Холодная, ледяная пустота. Он видел цифры: запасы, возможные потери, статистику. Он слышал слова, но они не рождали в нем ни образа голодного ребенка, ни сострадания к старику. Они были просто… факторами, угрожающими стабильности его владений. Стабильности, которая была для него высшим благом.

Его губы (губы Ориона, но не его воля) разомкнулись. Голос прозвучал ровно, без эмоций, как приговор:

– Голод – воля богов и следствие лени. Амбары – стратегический резерв. Распоряжение не изменится. Укрепите дисциплину. Следующие.

Он видел, как гаснет последняя искра надежды в глазах просителей. Видел, как их плечи безнадежно опускаются. И чувствовал… ничего. Только легкую досаду на то, что этот вопрос отнял время от более важных дел – составления новых налоговых сборов или переговоров о выгодной женитьбе.

Видение распалось, выплюнув Ориона обратно в хаос лабиринта. Он стоял, если это можно было назвать стоянием, и его трясло. Не от физической боли, а от духовной тошноты. Его вырвало – вновь сухими, мучительными спазмами. Слезы текли по его лицу, горячие и соленые.

– Я… я был монстром, – прошептал он в пустоту, его голос сорвался на хрип. – Холодным, бездушным… Это был я?

Ответа не было. Лабиринт молчал, впитывая его отчаяние. Ощущение руки Морганы стало слабее, будто его стыд и ужас создавали помехи в их связи.

Он всегда считал себя служителем Порядка. Даже на небесном шпиле он верил, что его бесстрастность – это цена за высшее благо. Но то, что он только что пережил… Это не был Порядок. Это была бесчеловечность, возведенная в принцип. Он не направлял и не защищал. Он убивал и обрекал на смерть из удобства, из расчета, из… пустоты.

В нем заговорил голос его старой, ангельской сути, едкий и ядовитый: «Ты видишь? Ты всегда был таким. Твоя «тоска по чему-то подлинному» – самообман. Твое естественное состояние – холод и равнодушие. Падение лишь сняло с тебя маску слуги, обнажив истинную суть. Ты – орудие. И всегда им был. Просто теперь у тебя нет даже высоких целей, чтобы этим прикрыться».

Орион сжал голову руками, пытаясь заглушить этот внутренний голос. Но лабиринт, будто уловив его слабость, нанес новый удар.

Туман перед ним сгустился, но на этот раз окрасился не в цвета битвы или дворцовых ковров, а в багровые, оранжевые, черные тона. И пришел запах. Сперва – дым от смолистых поленьев. Потом – пахучие травы, брошенные в огонь, чтобы перебить вонь горелого мяса. И наконец – тот самый, неповторимый, сладковато-приторный запах страха, который исходит от живого существа, знающего, что оно обречено.

Это были не его воспоминания. Они были ее.

Лабиринт, удовлетворившись демонстрацией его собственной тьмы, теперь насильно втягивал его в тьму Морганы. Нет, не в тьму. В огонь.

Ощущения обрушились на него лавиной, без подготовки, без возможности отстраниться.

Боль. Вселенская, абсолютная. Она началась в ступнях – острый, пронзительный жар, который мгновенно превратился в сплошной океан агонии. Она пожирала его снизу-вверх, сжигала нервные окончания, плавила плоть, выжигала душу. Это была не метафора. Он чувствовал, как горят его ноги, его голени, как пламя лижет одежду, охватывает бедра, живот. Каждый нерв в его теле кричал одним сплошным, немым визгом.

Жар. Невыносимый, высасывающий влагу, воздух, мысль. Дыхание стало затруднённым. Каждый вдох – это глоток раскаленного пепла и дыма, обжигающего легкие изнутри.