Любовь разорвавшая небеса

Глава 22. Западня Единства

Последствия столкновения с охотниками и бегства из Сада давались им тяжело. Восстановление в хаосе Бездны было мучительно медленным. Их новообретенная связь, доказавшая свою эффективность в бою, теперь работала и против них: усталость одного тут же отзывалась в другом, боль делилась пополам, а страх множился. Они скитались по окраинам воспоминаний о войнах – ландшафтам, где земля состояла из спрессованных криков и сломанных копий, а небо было цвета синяка.

Именно здесь, среди этого немого памятника чужой ярости, их настигло эхо.

Сначала это было едва уловимое ощущение – словно знакомый запах, унесенный ветром. Орион остановился, прислушиваясь не ушами, а всей своей новой, двойственной сущностью.

– Ты чувствуешь? – прошептал он.

Моргана, шедшая впереди, кивнула, не оборачиваясь. Ее плечи были напряжены. – Чувствую. Это… похоже на след. Очень свежий.

След был странным. Он не был демоническим в чистом виде. И не ангельским. Он был… знакомым. Горьковато-сладким, как дым после битвы, в котором смешались запахи ладана и серы. Но сквозь эту смесь пробивалось что-то иное. Что-то, что заставило Ориона вздрогнуть.

Надежда. Чистая, наивная, беззащитная надежда. Та самая, что когда-то жила в молодой Элейн в саду. Та, что они видели в Лабиринте. Она витала в воздухе, слабая, как дыхание младенца, но неоспоримо реальная.

– Это невозможно, – сказала Моргана, но в ее голосе не было уверенности. Было смятение. – Это… это пахнет мной. Но не той, что я есть. Той, кем я была… до.

– И пахнет тобой сейчас, – добавил Орион, его глаза стали цветом тревожного, сумеречного индиго. – Нашей связью. Это как… отпечаток. Но не наш. Как будто кто-то взял образ из наших общих воспоминаний и… выставил его наружу.

Ловушка была очевидной. Слишком очевидной. Но приманка… приманка была выточена с дьявольской, если можно так выразиться, точностью. Она апеллировала не к разуму, а к самой сердцевине их нового единства. К той боли и нежности, которые они разделили в Лабиринте. К образу той девушки, смеющейся на солнце, которую Орион увидел в своем первом прикосновении, а Моргана давно похоронила.

– Не идем, – резко сказала Моргана, поворачиваясь, чтобы уйти. – Это обман. Грубый и наглый.

– Но если это не обман? – тихо спросил Орион. Он не двигался. Его взгляд был прикован к разлому в скале впереди, откуда, казалось, и исходил этот след. – Если это… часть тебя? Отколовшаяся когда-то? Или… знак? От Хранителя?

– Хранитель говорил бы с нами напрямую! – парировала она, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. Их связь вибрировала. Она чувствовала его тягу, его опасную, глупую надежду. И он чувствовал ее леденящий, панический страх – страх снова поверить, снова клюнуть на красивую ложь и оказаться в огне.

След надежды внезапно усилился. Он стал смешиваться с другим чувством – страхом. Не демоническим страхом разрушения, а простым, человеческим страхом одиночества, заброшенности. Тем самым, что она испытывала в камере перед костром. И в этот коктейль эмоций вплелся новый элемент: призыв. Немой, отчаянный. Не слово, а ощущение: «Помоги. Я здесь. Я потерялась».

Это был удар ниже пояса. Рассчитанный на то, что они пережили вместе в Лабиринте. На сострадание Ориона и на ностальгическую боль Морганы.

– Они играют грязно, – прошептала Моргана, ее лицо побелело. – Они вытащили это из нас… из наших общих видений. Как они могли?

– Азариэль, – мрачно сказал Орион. – Он знал меня. Знал, как я работал. Анализировал дисгармонии. Он мог… предположить. А демоны… они знают тебя. Знают твои слабости. Они объединили данные.

Теория звучала чудовищно, но правдоподобно. Силы Света и Тьмы, объединившие базы данных для поимки двух беглецов.

– Мы не можем идти, – повторила Моргана, но на этот раз это звучало как молитва, а не как приказ.

– А если это правда? – его голос дрогнул. – Если там, в этой дыре, застрял какой-то… осколок прошлого? Твой осколок? Мы только что научились быть целыми. Можем ли мы позволить части себя страдать и звать на помощь?

Он смотрел на нее, и в его изменчивых глазах плескалась мука. Долг хранителя, глубоко въевшийся в его суть, даже после всех трансформаций, сталкивался с холодным расчетом выживальщика. Но этот долг был теперь перенаправлен – не к системе, а к ней. Ко всему, что с ней связано.

Моргана зажмурилась. Она боролась сама с собой. Ее демоническая, пережившая бесчисленные предательства часть орала, чтобы она бежала. Но новая часть, та, что была связана с Орионом и приняла свое прошлое, чувствовала его боль и… откликалась. Они были единым целым. И если он страдал от этого зова, страдала и она.

– Ладно, – выдохнула она, и в этом слове была вся горечь тысячелетнего опыта, сметенная одной иррациональной надеждой. – Но только посмотрим. С самого порога. Один шаг внутрь – и сразу назад. И если что-то пойдет не так…

– Бежим, – закончил он. – Без раздумий.

Они подошли к разлому. Темная щель в скале дышала тем самым смешанным запахом – надежды, страха и их собственной, спутанной ауры. Внутри было темно, но не слепо. Глубину освещало мерцание, похожее на отблеск далекого, теплого камина. И оттуда снова донеслось то самое ощущение: тихий, детский плач, смешанный с запахом полевых цветов и… жженой плоти.

Моргана вздрогнула, как от удара. Это был уже не просто образ. Это было погружение в память.

– Нет… – прошептала она, отступая. Но Орион, его собственная восприимчивость обострена связью и жаждой исправить, помочь, уже сделал шаг вперед, заглядывая внутрь.

– Я что-то вижу… там, в глубине… свет. Как в мастерской. И тень… тень, похожую на тебя, но маленькую…

Это была последняя капля. Мастерская. Алхимик. Их общая жизнь. Их общая смерть. Ловушка сработала идеально, ударив по самому больному, самому свежему шраму.

– Орион, стой! – крикнула она, но было поздно.

Он, увлеченный видением (или иллюзией) их общего прошлого света, переступил порог. И в тот же миг его фигура дрогнула, словно наткнулась на невидимую стену. Он обернулся к ней, и на его лице было не понимание, а шок. Его связь с ней – та самая, двойная спираль – вдруг болезненно дернулась и… притупилась. Как будто между ними опустили глухую, гудящую перегородку.