Любовь разорвавшая небеса

Глава 23. Выбор (Испытание 3)

Словно по жестокой команде, пространство внутри силовой сферы дрогнуло и разделилось. От пола до потолка взметнулась стена из спрессованного молчания – не физическая преграда, а абсолютный барьер для любой связи. Орион и Моргана, еще мгновение назад чувствовавшие смутный, приглушенный резонанс друг друга, теперь оказались в абсолютной изоляции. Тишина обрушилась на них с такой физической тяжестью, что Орион почувствовал, как у него заложило уши, а Моргана инстинктивно втянула голову в плечи.

Он оказался в узком, вытянутом пространстве, напоминавшем белую, сияющую камеру. Стены, пол, потолок – все излучало мягкий, безжалостный, стерильный свет. Воздух пах озоном и… ничем. Полной, совершенной чистотой. Здесь не было пыли, не было колебаний температуры, не было звуков. Только гул того самого подавляющего поля, что теперь работало на отсечение всего внешнего, включая ее присутствие. Его собственная, новая, двойственная сущность болела в этой среде, как воспаленный сустав в мороз. Фиолетовые искры в его глазах померкли, подавленные всепоглощающей белизной.

Моргана оказалась в зеркальной противоположности. Ее камера была сгустком непроглядной, бархатистой тьмы. Не той живой, пульсирующей тьмы Бездны, а мертвой, абсурдной пустоты, где даже тени не отбрасывались. Давление здесь было иным – не давящим, а высасывающим, как вакуум, пытающийся вытянуть из нее тепло, мысль, само желание существовать. Золотые искорки в ее зрачках едва теплились, словно пытаясь не задохнуться. Воздух (если это был воздух) был холодным и безвкусным, лишенным даже запаха серы или тлена.

Голоса Азариэля и Маркиза прозвучали не снаружи, а прямо в их сознании, четкие и раздельные.

Азариэль (в сознании Ориона): «Выбор прост, осколок. Возвращение к чистоте. Забвение боли, сомнений, этой… скверны связи. Ты снова станешь частью целого. Ты обретешь покой в служении. Небеса прощают заблудших, готовых к очищению. Вспомни то чувство. Порядок. Ясность. Предназначение. Все, что тебе нужно – принять дар забвения. Она будет стерта, как кошмар. Ты будешь чист. Ты будешь дома».

В его памяти всплыли образы: бескрайние, сияющие галереи небесных архивов, тихая музыка сфер, чувство абсолютной, безупречной уместности каждого действия. Тоска по этому покою, по ощущению, что ты – нужная деталь в совершенном механизме, кольнула его с новой, острой силой. Было так легко. Сказать «да». И все это – боль падения, страх Бездны, мучительная сложность каждого чувства, ее измученное лицо у костра в «гнезде» – все это превратится в дым. Он будет спасен. Он будет… пустым. Идеально пустым инструментом.

Маркиз (в сознании Морганы): «Дитя пепла, взгляни правде в глаза. Твоя маленькая авантюра с небесным обломком зашла в тупик. Посмотри вокруг. Это – твоя суть. Тьма. Одиночество. Сила, рожденная из отчаяния. Зачем цепляться за мимолетную иллюзию света? Он будет очищен, станет снова тем холодным лучом, что когда-то освещал костры для таких, как ты. Он забудет тебя. Ты станешь для него несуществующей. Прими свою природу. Погрузись в глубины, где боль – единственная реальность, но где ты – хозяйка. Забвение его избавит тебя от этой глупой, человеческой надежды. Стань снова Клинком. Стань собой. Прежде чем эта клетка сотрет тебя полностью».

В ее воображении возникли картины: бездонные колодцы демонической мощи, где страдание было валютой, а власть – единственным законом. Снова быть сильной. Не этой хрупкой, связанной, уязвимой. А прежней – холодной, ядовитой, неуязвимой для жалости. И он… он станет просто воспоминанием, которое можно выжечь, как и все остальные. Будет больно, да. Но это будет знакомая боль. Боль одиночества, в котором она выживала веками. Не эта новая, страшная боль – боль за него, страх потерять его, мучительная нежность, которая делала ее слабой.

Их поставили перед зеркалами собственных, самых глубоких страхов и искушений. Для Ориона – искушение порядком и покоем, избавлением от мучительной сложности бытия. Для Морганы – искушение знакомой силой и одиночеством, бегством от страха новой раны, от этой невыносимой близости.

Время в клетках текло иначе. Минуты растягивались в часы одиночества. Орион сидел на безупречно гладком полу, обхватив голову руками. Он пытался вызвать в памяти ее образ. Но белизна вокруг словно выедала его воспоминания. Лицо Морганы становилось размытым, голос – приглушенным. На его место лезли другие образы: строгие, прекрасные лица архангелов, обещающих прощение; чувство легкой, необременительной работы по поддержанию плана; тишина, в которой не было этого вечного, тревожного гула боли и страсти.

«Она сильная, – пытался убедить себя Орион. – Она выживет. Без меня. Она всегда выживала. А я… я причиняю ей только боль. Своим светом, своими сомнениями, своим падением. Если я скажу «да», ее хоть не уничтожат физически. Ее просто… низвергнут. А она знает, как выживать в глубинах. Это милосердие».

Но тут же, сквозь наваждение, пробивался острый, жгучий укол. Воспоминание не о ее силе, а о ее слабости. О том, как она плакала у костра в «гнезде», рассказывая о костре. О том, как ее рука дрожала в его руке в Лабиринте. О том, как она сказала: «Я боюсь остаться одна. Снова». Это был не голос демоницы. Это был голос Элейн. Голос той, которая просила не оставлять ее.

В камере Морганы тьма шептала ей иные соблазны. «Он ангел. В глубине души. Он вернется к своему виду. Ты для него – ошибка, искушение, падение. Он будет счастлив, забыв тебя. А ты… ты освободишься от этой привязанности. Она делает тебя слабой. Вспомни, какой ты была: могущественной, независимой, вселяющей страх. Зачем тебе этот свет? Он только жжет. Отпусти. Пусть его очистят. А ты вернешься во тьму, где все просто: либо ты, либо тебя».

Она видела его лицо – не прекрасное и бесстрастное, как на небесах, а уставшее, человеческое, с глазами, которые меняли цвет. Видела, как он отбросил кинжал на крыше. Слышала его слова: «Я выбираю тебя». Чувствовала жар его прикосновения, показавшего ей солнце ее юности. И затем – его боль, когда в него вплелась ее демоническая суть. Боль, которую он принял ради их связи.