Любовь разорвавшая небеса

Глава 28. Рождение Хранителя

В отличие от костра, что когда-то пожирал её плоть, этот ад не имел ни температуры, ни запаха, ни границ. Он был абсолютной пустотой, давящей не на тело, а на саму концепцию «я». Моргана-Якорь – это всё, что от неё осталось. Личность растворялась, как сахар в кипятке.

Имена теряли смысл. «Элейн» – просто набор звуков. «Моргана» – эхо в пустом зале. Она забывала запах дыма от костра, но помнила, что должен быть запах. Забывала звук своего смеха в том давнем саду, но знала, что когда-то смеялась. Её прошлое отрывалось кусками, как старые обои, обнажая голые стены небытия. Самый страшный момент – когда она на миг забыла его имя. «Ори... Орион...» Мыслительный импульс споткнулся, словно о камень. Паника, острая и слепая, всколыхнула то, что осталось от её сознания. Она ухватилась за образ: глаза цвета зимней зари на фоне ночного Нью-Йорка. За это. Только за это. Имя вернулось, прилипшее к образу, как спасательный круг.

У неё была боль. Каждое мгновение удержания было похоже на то, как будто её душу пропускают через игольное ушко, растягивая до прозрачности, до хрустальной хрупкости. Она чувствовала, как её сущность – та самая, демоническая, выкованная в мести, – трещит по швам, светлеет, становится ломкой. Её тьма истощалась, питая золотую нить, и на смену ей приходила леденящая пустота. Она не просто держала – её пожирали нужды творения на другом конце.

«А что, если он уже не «он»?» – шептал остаток разума. «Что, если из Источника вернется не Орион, а принцип? Идея Равновесия? Сущность без памяти о джаз-клубе, о её прикосновении, о вкусе пепла на её губах?» Она держала нить, но боялась, что тянет на свет уже не любовь, а абстракцию. Этот страх был горше физической боли. Это было предательство самой надежды. Она сжимала нить с отчаянной силой, вкладывая в удержание не только волю, но и мольбу: «Помни. Помни смех в саду. Помни боль костра. Помни мой голос в темноте «гнезда». Не будь только Хранителем. Будь Орионом. Моим Орионом».

Когда появился тот самый, слабый отклик – дрожь в Потенциале, – её охватил не восторг, а новая, изощренная пытка. Теперь она не просто держала. Она лепила. Из рассеянных частиц его сущности. Её сознание, и без того разорванное, стало матрицей, шаблоном. Она, как слепой скульптор в абсолютной тьме, чувствовала каждую «частицу», которую притягивала: вот – его упрямая честь, бросившая кинжал в пропасть. Вот – его интеллектуальная любовь к порядку, превратившаяся в понимание хаоса. Вот – его новорожденная, неловкая способность к состраданию, которую он впервые применил к ней. Она собирала их, сплавляла, и с каждым мгновением риск катастрофы рос. Теперь разрыв нити означал бы не просто потерю, а убийство того, что уже начало жить. Её воля сжимала эту формирующуюся сущность, как руки сжимают новорожденного младенца, выскользнувшего в мир, – с ужасом, что можно задушить, и с ужасом, что можно уронить.

Наступил момент, когда даже память о нём начала меркнуть. Осталось только ощущение. Тянущая боль в месте, где когда-то было сердце. Инстинктивное, животное знание, что нельзя разжимать челюсти, иначе умрёшь. Она висела над пропастью полного самораспада, и единственное, что её удерживало, – эта нить, впивающаяся в то, что она когда-то называла душой.

И тогда, из самого дна этого небытия, из последнего непрожитого воспоминания, родился тот самый крик. Не мысль. Не молитва. Вопль всего её существа, от праха Элейн до пепла демона, отчаяние и любовь, спрессованные в один удар воли:

«ВЕРНИСЬ!»

Он разорвал тишину небытия. Он был настолько яростным, настолько плотным от желания, что сама ткань потенциала вокруг дрогнула, как вода от брошенного камня. Она вложила в этот крик всё: своё горение, своё падение, свой гнев, свою тоску по солнцу, которая теперь имела его имя. Она не звала Хранителя. Она звала того, кто держал её за руку в огне её памяти. И крик этот стал последним, решающим усилием – не удержать, а притянуть.

И он откликнулся.

Когда его форма наконец проявилась – не сразу, а с невыносимой, величественной медленностью, – Моргана не почувствовала облегчения. Напряжение не спало. Оно превратилось в нечто иное. Всё её израненное, почти разорванное существо сжалось в один тугой, дрожащий узел ожидания. Она наблюдала, как кристаллизуются черты его нового лица, как разворачиваются крылья цвета ночи со звёздами, как в глазах-галактиках загорается сознание. И в этом сознании она увидела узнавание. Не интеллектуальное. Глубинное. Сущностное.

В тот миг, когда он перерезал нить, связывавшую их как якорь и семя, в Моргане что-то сорвалось с цепи.

Вечность небытия, леденящий ужас потери, мука творения – всё это, сжатое в бесформенный ком страдания, вдруг получило выход. И выходом этим стала плоть. Её собственная форма, материализовавшаяся рядом с ним, была ещё призрачной, дрожащей от перенапряжения. Но в ней была одна, всепоглощающая потребность – утолить жажду реальности.

«Я вернулся». Его голос, новый и древний, прозвучал как приговор её кошмару.

Она не ответила. Она даже не услышала слов до конца. Её сознание, только что витавшее на грани распада, с дикой, животной силой ринулось в единственную доступную точку опоры – в физическое подтверждение того, что он здесь.

Её движение не было изящным. Оно было резким, порывистым, почти падением. Она шагнула-рухнула вперёд, её руки впились в складки его звёздного одеяния не для ласки, а, чтобы не упасть, чтобы убедиться, что он плотный, реальный, что он не растворится.

И затем – поцелуй.

Это не был нежный поцелуй воссоединения. Это был акт отчаяния и присвоения. Её губы нашли его губы с жадностью утопающего, хватающегося за воздух. Это был поцелуй-вопль, поцелуй-допрос: «Ты ли это? Правда ли? Иди сюда, будь здесь, будь со мной, будь плотью, будь теплом, БУДЬ!»

В нём не было искусства, только голод. Голод по осязаемому, по тёплому, по простому биению сердца. Она целовала его так, словно пыталась вдохнуть в себя его жизнь, забрать часть его новой, стабильной реальности, чтобы залатать свои собственные, дымящиеся разрывы. Она чувствовала вкус его губ – незнакомый, отдающий озоном и холодом космоса, и это лишь усиливало её ярость. Она хотела вернуть знакомый вкус. Тот самый, с крыши небоскрёба, с примесью её собственных слёз.