Любовь рифмует слово кровь

Глава 1

Мне опять снится, что я лечу в машине с неисправными тормозами, отстёгиваю ремень безопасности, пытаюсь открыть дверь, но её заклинивает намертво. Мой спутник зловеще хохочет, хватает меня за шею и начинает душить. От ужаса я просыпаюсь и шарю рукой у дивана. Фары от проезжающей машины на миг освещают комнату, я нахожу бутылку, жадно прикладываюсь к ней и чувствую, как понемногу отпускает страх. На часах полночь, мне необходимо выспаться, но боязнь повторения кошмара не даёт уснуть сразу.
Просыпаюсь поздно, варю кофе, принимаю душ, кое-как привожу себя в порядок и иду на электричку. Меня злобно толкают в бок какие-то бабки, но я упорно пробираюсь к свободному месту в середине вагона, чтобы ещё немного поспать. Хотя ехать недолго, успеваю задремать, но от этого становится ещё хуже, голова наливается чугуном, а глаза никак не хотят разлипаться.
В редакцию захожу уже после обеда. У кофейного аппарата стоит мой бывший конкурент по криминальной хронике Вася Аргуновский. Увидев меня, театрально морщится, прикрывая рукой нос.
- Ну и амбре, Мантурова! Опускаешься всё ниже?
Вася не успевает поднести кофе к губам, я выхватываю у него бумажный стаканчик и опустошаю его одним глотком.
- Вот, вот,- констатирует он и пытается ущипнуть меня пониже спины. Разворачиваюсь и даю коленом ему в пах, отчего его скручивает в три погибели.
- Психическая,- шипит он,- иди, тебя главный ждёт.
Нехотя поднимаюсь наверх, чуть помешкав, открываю дверь кабинета главного редактора, стараясь придать лицу беспечный вид.
Главный молча кивает мне на стул и задумчиво наблюдает, как я суетливо устраиваюсь за длинным столом.
- Когда за ум возьмёшься, Лиза? - грустно произносит он и от его сочувственного взгляда мне становится ещё больше не по себе, - ты ведь талантливый журналист.
- Была,- шепчу я, стараясь сдержать набежавшие слёзы, ну как мне объяснить ему, что я не могу больше писать?
- А теперь у вас есть талантливый курьер.
- Не ёрничай,- строго приказывает он,-тебя и из курьеров давно пора гнать!
- А что вас не устраивает?- пытаюсь изобразить на лице оскорбление.
- Ты должна быть на работе не позднее десяти, но позволяешь себе появляться после обеда.
- Пал Егорыч, с утра всё равно делать нечего.
- Сегодня документы нужно было доставить к одиннадцати, пришлось вызывать человека из курьерской службы.
- Расходы можете вычесть из моей зарплаты,- я пожала плечами.
- Вычтем, вычтем,- он опустил голову, стараясь избежать моего взгляда,- значит так, Лизавета, мне надоело тебя покрывать. Если до конца месяца не возьмёшься за ум, мы распрощаемся.
Я встаю молча, шумно задвигаю за собой стул.
- Ведь год уже прошёл,Лиза! - в его голосе опять звучит сочувствие.
- Для меня - один день,- сглатывая подступивший к горлу комок, уходя, бросаю я.

- Чего ты там кропаешь, Аргунчик?- не сдерживаюсь и проходя мимо, заглядываю в Васькин компьютер.
- "Висельника" поймали,- в его голосе звучит неприкрытое торжество,- завидуешь?
Он намекает на, что год назад это было моё расследование.
- Не может быть! - спина вдруг становится мокрой и холодный пот ручейком ползёт вниз.
- Завидуешь.
- Это подражатель,- я смотрю на фото незнакомого мне парня, точно зная, что он не может быть "висельником".
Он закидывает за голову руки и смеётся мне прямо в лицо.
- Ты проср... ла своё расследование, Мантурова. Теперь это моё дело. Завтра. Включи телевизор.
- Я бы не торопилась на твоём месте.
- Ты не на моём месте. Шуруй в канцелярию, заждались уже.
Я иду по длинному коридору, а мою грудь разрывает невыносимая боль. Есть только одно средство заглушить эту боль, но я знаю, что мне нужно продержаться до вечера. Почти бегу к метро, надо побыстрее разделаться с доставкой, чтобы вернуться домой и забыться. Наконец, завернув по пути в магазин, стою на пороге дома, держа в руках заветную бутылку. Мне опять кажется, что в затылок упирается чей-то взгляд и я беспокойно оглядываюсь назад. Улица совершенно пуста, а единственный дом напротив всё так же зияет молчаливой пустотой.
Граненый стакан с бульканьем наполняется бесцветной жидкостью и я с жадностью вливаю её в себя. Нащупав на столе недоеденный сухарь, кладу его в рот и заливаю новую порцию водки. Через минуту становится легче, а через десять совсем хорошо. Снимаю со стены огромный шаманский барабан и погружаюсь в причудливый странный танец. У него нет названия и определённых движений. Я сама задаю темп и двигаюсь так, как мне подсказывает воображение. Со стороны это должно выглядеть дико, но меня никто не видит и от бешенной пляски поднимается настроение.
- Ты ошибся, Васечка,- что есть силы кричу я,- это не "висельник", это всего лишь жалкий подражатель!
Наконец бессильно падаю на диван, натягиваю на себя плед и закрываю глаза. В бутылке еще осталась спасительная жидкость, я знаю, что ночью она мне может понадобиться, поэтому ставлю её возле дивана. Он продавлен, замусолен и я упорно каждую ночь устраиваюсь на нём, забыв постелить постель, хотя на втором этаже у меня находится отличная кровать с дорогим ортопедическим матрасом. Но я уже год не поднимаюсь наверх, боясь нечаянно разбудить призраков.
Утром все повторяется вновь: тяжелое пробуждение, холодный душ и дрянной дешёвый кофе, на другой у меня просто не хватает денег. Я твёрдо решила придти вовремя на работу, но мои благие намерения внезапно нарушают ранние гости.
Хорошо одетая, ухоженная женщина царской походкой направляется к моему дому. Она безупречна во всём и трудно определить её возраст: можно дать и тридцать пять лет и сорок, и пятьдесят. Холёное лицо, без единой морщинки свежо и молодо, лишь холодный взгляд умудрённой опытом женщины говорит о том, что вероятнее всего она разменяла пятый десяток. Следом за ней лёгкой небрежной походкой шествует молодой человек с внешностью кукольного Кена. Его волнистые волосы красиво уложены назад и под лучами солнца блестят, как набриолиненные. Мускулистый гладкий торс, обтянутый футболкой, картинно великолепен, так и хочется подойти и ткнуть в него пальцем: настоящий ли? Если бы женщина была немного моложе, их можно было смело выставлять, как рекламу оживших Барби и Кена.
- Чем обязана столь раннему визиту?- я старательно пытаюсь скрыть досаду.
- Приходится жертвовать собой, ведь только в это время тебя можно застать в адекватном состоянии,- женщина осторожно отталкивает узким носком лаковой туфли валяющуюся на полу пустую бутылку.
- Почему не берешь телефон? - она оглядывает брезгливым взглядом моё донельзя захламлённое жилище.
- Наверное потому что у меня его нет. Он неудачно ударился об пол.
Я кивнула в сторону, где недавно в пьяном бешенстве грохнула об пол телефон. Его ошмётки так и остались лежать на полу.
- Тебе никогда не было до меня дела! Что-то случилось, что привело тебя сюда? - в моём вопросе звучит горькая насмешка.
- Я твоя мать, и беспокоюсь о тебе!
Эта женщина действительно приходится мне матерью. От отчима ей досталось неплохое наследство, которое обеспечивает ей безбедную и беззаботную жизнь. Кена, позади неё, зовут Вадичка. Любопытно, что когда-то я сама привела в дом смазливого однокурсника для того, чтобы провести с ним ночь, но инициативу у меня нежданно перехватила недавно овдовевшая мамам, которая до сих пор держит его железной хваткой. Впрочем, золотая клетка Вадика не смущает. Небольшую толику времени у него занимает работа в глянцевом журнале, где он ведёт колонку светских новостей, всё остальное время он собственно и крутится в этом свете со своей немолодой протеже.
Как только у них завязался роман, моя прародительница предпочла избавиться от моего присутствия, подарив мне небольшой павильон в коттеджном посёлке, в котором я и живу до сего времени. Преимущество посёлка в его расположении, как и недостаток. Он находится сразу за кольцевой дорогой. Неудобные развязки и многочасовые пробки делают его малодоступным для собственников машин, и в то же время близость электрички облегчает досягаемость до города. Не знаю, чем руководствовался архитектор при постройке доставшегося мне домика. С виду он напоминал небольшую двухэтажную копию панорамы Бородинской битвы. Первый этаж был полностью застеклён и вся моя жизнь в подробностях была бы совершенно на виду, если бы кого-нибудь интересовала. Но напротив меня стоит единственный дом, который уже несколько лет необитаем, как и многие другие в нашем посёлке. Обитатели коттеджей давно проживают за границей или где-то в более комфортных местах. Второй этаж более защищён от взглядов, но я с некоторых пор им не пользуюсь.
- Сделай мне кофе,- мать оглядывается на Вадичку, пытаясь очистить себе место на диване, чтобы присесть.
- Эээ, не стоит,-я кривлю в отвращении рот.
- Всё ясно,- она наконец устраивается, постелив на замусоленное сиденье плед и жестом предлагает мне расположиться рядом. Я нехотя устраиваюсь сбоку.
- Мам, мне на работу надо.
- Какую работу? - в её голосе проскакивают истеричные нотки,- курьером? Не успеешь пиццу развести?
- Ну почему пиццу? Я вожу документы.
- Какая разница? Сколько, сколько это может продолжаться? Пора уже взяться за ум!
Она прикладывает к глазам платочек, вытирая невидимые слёзы, успокаивается и наклоняется ко мне:
- Ну почему ты не хочешь пойти к психологу? Давай положим тебя в клинику? Найдём самую лучшую!
Я виновато склоняю голову. Разве возможно рассказать психологу, что происходило и происходит со мной? В этом невозможно признаться. Но мне внезапно становится жаль мать. Кажется она впервые всерьёз обеспокоена мною.
- Я подумаю, мам, хорошо? А сейчас мне надо на работу. Я обещала Пал Егорычу. Подвезёте?
Мама задумчиво кивает. Потом достаёт из миниатюрной сумочки деньги.
- Купи новый телефон. И, пожалуйста, будь завтра дома, я пришлю клининг.
Засовываю купюры в карман и радостная от того, что смогла так легко отделаться, быстро собираюсь. Проходя мимо Кена, не сдерживаюсь и треплю его за пластилиновую щёку. Он белозубо улыбается, а мать недовольно хмурит брови. Я знаю, что наверняка разговор продолжится в машине и поэтому пытаюсь направить ход её мыслей в другое русло, делая вид, что заигрываю с Вадичкой. И это даёт свои плоды, всю дорогу она молчит и дуется на меня.
Стены родной редакции встречают меня удивленным возгласом Василия:
- Наверное будет дождь. Мантурова изволила проснуться до обеда!
Сегодня у него нет того восторженно торжествующего вида, напротив, он чем-то сильно расстроен.
- Что, репортаж не получился? - ехидно спрашиваю я.
- Да, это был не "висельник", - он в раздражении бросает карандаш на стол и, круто развернувшись в упор рассматривает меня.
- Вот удивляюсь я на тебя, Мантурова, бухаешь каждый день, а ум все не пропьёшь. Да и выглядишь ещё вполне.
Я благожелательно улыбаюсь , он встаёт и медленно приближается. Почему-то ему кажется, что если он не может положить меня на лопатки в профессиональном плане, то это обязательно нужно сделать физически. Для личного самоудовлетворения.
Я вижу, как его мокрые губы, словно два слизняка, приближаются к моему лицу и резко выдыхаю:
- Ппу!
Он пугливо отстраняется, а я насмешливо хохочу:
- Тебе мало вчерашнего?
- Скоро с бомжами будешь спать,- отстраняясь, цедит сквозь зубы.
- Уж лучше с ними, чем с тобой!
Но настроение отчего-то портится и спешу спуститься в канцелярию. Бумаги ещё не готовы и я сижу на неудобном стуле, бесконечно потягивая дешёвый кофе из автомата, пугая своим мрачным видом молоденьких девчонок-делопроизводителей. Они боязливо посматривают на меня, украдкой перешептываясь. И есть о чём. Каких только слухов не ходит обо мне в редакции! Но мне всё равно, я не обращаю внимания, пью свой мерзкий кофе и нетерпеливо вздыхаю, глядя на часы. Время движется медленно и я кляну себя, за то что приехала так рано, до полудня делать здесь нечего.
Захожу в туалет, чтобы помыть руки и невольно задерживаюсь у зеркала, разглядывая себя:
Белые, неровно подстриженные маленькими маникюрными ножницами волосы, падают на ворот чёрного растянутого свитера, придавая лицу какую-то мальчишескую задорность. И лишь болезненная бледность и потухший взгляд резко контрастирует с игривым, почти озорным видом.
В детстве меня считали некрасивой. Белые, почти льняные волосы, бесцветные брови и ресницы вызывали насмешки среди сверстников. Как только меня не обзывали: и альбиносихой, и снулой рыбой, и белобрысой тлёй. Я рано научилась давать сдачи, даже какое-то время ходила на восточные единоборства, так что желающих посмеяться заметно поубавилось, к тому же с возрастом стала подкрашивать глаза и брови, став обычной, такой же как все. Но друзей у меня не прибавилось, не забывались старые обиды.
И вот как-то в десятом классе учительница представила нам новенького ученика. Он стоял у доски, ослепительно улыбался и был дивно хорош собой. Среди девчонок по рядам пронесся едва заметный вздох и даже строгая математичка смотрела на него с интересом, широким жестом разрешая самому выбрать место:
- Ну, куда ты решил сесть?
- Ну, конечно, же к самой красивой!
Он посмотрел в мою сторону и уверенной походкой прошёл к свободному стулу. Я по привычке сидела одна.
Тридцать пар глаз разом посмотрели на меня, как будто увидели впервые.
- Ты похожа на блондинку полицейскую из фильма "Такси", - улыбаясь, шепнул он мне на ухо.
Надо ли говорить, что я тут же страстно влюбилась в него и решила непременно идти работать в полицию. Он стал моей первой любовью и первым мужчиной. Окончив школу, наши дороги разошлись и я как-то очень быстро забыла о нём, вступив во взрослую эмансипированную жизнь. Против работы в полиции бурно восстали мать с отчимом. Я поступила на журфак, а в последствии стала криминальным репортёром. В отличии от школы, в универе мною быстро приобреталась популярность. Я была умна, раскована, достаточно привлекательна, чтобы иметь массу поклонников. Моей любимой одеждой стали чёрные свитера, чёрные джинсы и лётные куртки. В зависимости от времени года я снимала куртки, меняла свитера на черные футболки и этот стиль придавал ещё большей оригинальности и эксцентричности. Впрочем, в этом не было ничего странного: просто чёрный цвет очень шёл к моим выбеленным волосам, а куртки я полюбила в память о родном отце, лётчике-испытателе.
С головой погрузившись в журналистику, я совершенно не думала о любви, хотя регулярно таскала кого-нибудь из парней к себе домой. Выбирала самых симпатичных, без намёков на длительные отношения, это была тоже часть моего сложившегося имиджа. Пока не встретила ЕГО...