Любовь с привкусом боли

Пролог. Эхо огня

8 лет назад.

Говорят, время лечит. Ложь. Время — всего лишь анестетик с истекающим сроком годности. Оно притупляет остроту, затягивает раны тонкой, полупрозрачной кожей рубца, но стоит миру сжать тебя чуть сильнее, и ты снова чувствуешь, как под этой вуалью расходится свежее мясо.

Мне семнадцать. Мне семнадцать, и я не знаю, что такое боль. Точнее, я думаю, что знаю. В моем понимании боль — это разбитые в кровь коленки о гравий на школьном дворе или обида на родителей, не купивших новую модель телефона. Какая же это глупость.

Та ночь пахнет летней грозой, дешёвым вишнёвым освежителем, болтающимся под зеркалом заднего вида, и адреналином. Егор ведёт машину отца. Я не должна быть здесь. Завтра контрольная по биологии, а я мечтаю стать врачом. Но его наглая улыбка действует на меня гипнотически. Он — «плохой парень», запретный плод, который, как шепчут подружки, оказывается червивым. Но мне плевать. В свои семнадцать я хочу жить, а не зубрить устройство клеточной мембраны.

— Анька, не дрейфь, — его голос звучит развязно, язык слегка заплетается. Я вижу, как он сделал последний глоток прямо из горла бутылки, спрятанной в бардачке. — Я в норме. Лучше скажи, ты меня правда любишь или как?

Я смеюсь. Так смеются дети, играющие со спичками на пороховом складе.

— Конечно, правда, — отвечаю я, убирая прядь волос с его лба. Мне хочется быть взрослой. Мне хочется, чтобы это мгновение длилось вечно.

Я смотрю на его профиль, подсвеченный приборной панелью. Скулы, которые кажутся мне такими мужественными, резкая линия подбородка. Сейчас, спустя годы, я понимаю, что это была не любовь. Это была интоксикация. Гормональный взрыв, который затмил инстинкт самосохранения.

А потом всё перестаёт существовать.

Нет привычного в фильмах слоу-моушн. Всё происходит стремительно, рваными кадрами, которые мой мозг, защищаясь, разбивает на осколки. Сначала меня оглушает не звук удара, а дикий, нечеловеческий визг металла, разрывающего сам себя. Машину крутит. Мир переворачивается вверх дном, превращаясь в бетономешалку, где вместо бетона — я, Егор и осколки стекла.

Меня швыряет на дверь, затем на приборную панель. Ремень безопасности впивается куда-то в основание шеи, ломая ключицу. Вспышка. Не свет фар, а внутренняя вспышка боли, такой оглушительной, что я открываю рот в крике, но не слышу собственного голоса.

А потом наступает тишина. Она звенящая, вязкая, как сироп. И в этой тишине появляется новый запах. Приторный, химический. Бензин.

Я пытаюсь пошевелиться. В правой руке — тупая, ноющая боль. А вот спины я не чувствую вообще. Совсем. Это онемение пугает меня больше, чем вид скрюченного на соседнем сиденье Егора. Он не двигается. Из разбитого лба у него течёт что-то тёмное, и я понимаю, что это кровь, смешанная с мазутом. Его наглая, прекрасная улыбка исчезла, остался только оскал боли. Мёртвый оскал.

— Егор? — мой шёпот звучит как царапанье мыши. — Егор, мне больно.

Он молчит. А потом я слышу этот звук. Шипение где-то под капотом и треск. Я вижу язычок пламени, рождающийся прямо из щели в приборной панели. Он такой маленький, почти игрушечный, оранжевый. Пахнет палёной кожей. И в этот момент я понимаю, что горят не сидения. Горит моя куртка. Горит лямка рюкзака. Горит моя кожа. Запах жареного мяса ударяет в ноздри, и меня, будущего врача, выворачивает от осознания: это я. Это я горю заживо.

Мир сужается до точки этой адской боли. Она не острая, она пожирающая. Она течет по позвоночнику расплавленным свинцом, выжигая нервные окончания. Я кричу. Теперь я слышу свой крик. Это вой раненого зверя.

Потом чьи-то руки хватают меня за плечи. Рывок. Дикая, ослепляющая вспышка боли, когда от спины отдирают прикипевший к ране свитер. Меня тащат по битому стеклу и траве. Дождь. Он шипит на моих ожогах. Где-то за спиной грохочет взрыв. Жар накрывает меня волной, даже когда я лежу лицом в мокрой грязи.

— Жива! Девчонка жива! — кричит кто-то над ухом.

А я смотрю на свои руки. Они в черных разводах, с них свисают лоскуты обгоревшей ткани. Мои пальцы, мои прекрасные длинные пальцы, которые должны были держать скальпель, сейчас похожи на обгорелые спички. Я пытаюсь сжать их в кулак, но кожа лопается, и из трещин сочится сукровица.

В больнице пахнет хлоркой и отчаянием. Я лежу на животе, потому что спина — это сплошное месиво. Я слышу, как за дверью плачет мама. Это особенный плач. Не тот, когда я получала тройку по алгебре, и не тот, когда мы ссорились из-за поздних прогулок. Это плач человека, который хоронит часть себя. Я знаю, что уродлива. Я знаю, что Егор мёртв.

Врачи говорят обрывками фраз: «глубокая дермабразия», «пересадка кожи», «вероятность контрактур». Я понимаю каждое слово. Я знаю латынь. Я знаю, что такое рубец.

В ту ночь, когда морфий перестаёт действовать и я остаюсь один на один с пульсирующей, жрущей меня заживо болью, я принимаю решение. Я смотрю на белый потолок, по которому ползёт трещина, похожая на змею, и даю себе клятву.

— Аня, — шепчу я в темноту, и мой голос дрожит, но не срывается. — Ты сама себя чуть не убила. Из-за страсти. Из-за адреналина. Ты потеряла контроль. И ты заплатила за это.

Слезы катятся по вискам, попадают в уши, но я не моргаю. Я выжигаю взглядом этот потолок.

— Больше никогда. Слышишь? Ты больше никогда не будешь чувствовать. Ты будешь знать. Ты будешь анализировать. Страсть — это огонь. А огонь оставляет только пепел и боль. Ты будешь холодной. Ты будешь идеальной. Ты будешь контролировать всё. И тогда никто не сделает тебе больно. Контроль. Полный контроль. Никакой страсти.