Любовь султанши, сердце визиря

Глава 22

Наконец подготовка к Мевлиду завершилась, и наступил долгожданный день праздника. Внешние залы с мраморными фонтанами принимали мужчин — беи в горностаевых халатах, улемы в белоснежных тюрбанах, янычарские аги с саблями в нефритовых ножнах. Женская половина дворца, скрытая за резными мушарабие, благоухала жасминовым нардом и шепотом шёлковых чадр. Здесь, в покоях с альковными нишами, уставленными финиковыми сладостями на серебряных подносах, Айлун принимала поздравления от женской свиты.

Её платье из дамасской парчи, расшитое сурами из Корана серебряными нитями, шелестело при каждом движении. Служанки-кызлар агасы рассыпали у ног гостей лепестки сушеных роз — дань традиции, запрещавшей живым цветам касаться пола в священный месяц. Где-то за тройной решёткой, отделявшей женские покои, доносились приглушённые звуки мужского празднества: ритмичные удары давула, перекликающиеся с декламацией касыд.

— Госпожа, — старшая из одалиск преподнесла ей шапочку хефтасар, вышитую жемчугом в форме полумесяца, — эфенди Мехмед прислал подарок.

Айлун кивнула, замечая краем глаза фигуру евнуха у стрельчатой арки. Чёрный карадаглий держал поднос с рахат-лукумом — единственное, что могло пересечь границу миров в этот вечер. Её пальцы вдруг задрожали, сминая край шарфа: среди квадратиков сладостей лежала записка, свёрнутая в форме тюльпана. Знакомый почерк вывел стих Руми: «Даже решётки рая — лишь тень от пальцев влюблённых».

Гул в соседнем зале внезапно стих. Сквозь ажурные переплетения дерева мелькнула полоска тёмно-синего кафтана с золотыми завязками — Хусейн, сопровождающий султана во время церемониального обхода. Их взгляды встретились на мгновение, ровно на три удара сердца — столько позволял этикет. Он слегка наклонил голову, касаясь пальцами груди в жесте, который могли принять за почтительность. Только она знала: именно здесь, под парчой, лежал её платок, забытый той роковой ночью на балконе.

— Благодарите визиря за усердие, — громко произнесла Айлун, разворачивая записку под шум одобрительных возгласов свиты. Чернила пахли шафраном и чем-то запретно-горьким — опиумом для калама.

Служанки запели суру «Ан-Нур», их голоса сливались с журчанием воды в шадирване. Айлун присоединилась к зикру, шевеля губами в такт молитве, но мысли кружились вокруг пяти слов, начертанных на оборотной стороне записки: «Багдадский сокол вернётся на рассвете». Код, придуманный ещё в юности, когда они обменивались посланиями через служанку.

Зикр ещё витал в воздухе, смешиваясь с дымом амбровых свечей, когда первый крик вонзился в праздник словно кинжал в парчу. Где-то за стенами гарема, там, где мраморные львы сторожили ворота, поднялся гул — сперва глухой, как отзвук подземного толчка, потом яростный, словно рёв раненого буйвола. Служанки замерли с блюдами халвы в дрожащих руках, а ветер декабря, пробирающийся сквозь решётки, принёс запах гари и пересохших фонтанов.

Айлун метнулась к мушарабие, цепляясь за ажурную резьбу. Сквозь геометрический узор она увидела, как по сырому гравию двора, блестящему от холодного дождя, катятся головы маков — символ бунта. Толпа в рваных шаишаках ломилась через сады, топча клумбы с зимними фиалками. Она узнала лица: старик-водонос с перекошенным ртом, чью дочь спасла от лихорадки; мальчик-угольщик с ожогами на руках, получивший от неё тёплый хырку... Теперь их кулаки сжимали камни и обломки кирпичей.

— Предатели! — кричал капитан янычар, выстраивая солдат у кипарисовой аллеи. — Вам даровали милость, а вы...

Его слова утонули в грохоте опрокинутой телеги с гранатами. Плоды, красные как сердца падишахов, покатились под ноги толпе. Айлун вжала ладони в холодную древесину решётки — где-то в этой сумятице танцевала тень Хусейна. Его план обрёл плоть: благодарность бедняков превратилась в яд, её милостыни — в горючее для мятежа.

На мужской половине поднялась суматоха. Сквозь рёв толпы пробился голос муэдзина, призывавший к порядку, но его тут же заглушили свистом камней. Султан, опираясь на слугу, появился на верхней галерее — его белоснежный сариук съехал набок, обнажив седые виски.

— Дети мои! — протянул он руки, и в этот миг камень, запущенный из тьмы, пробил воздух со свистом сабли.

Слуга рванулся вперёд, прикрыв султана своим телом. Удар пришёлся в область сердца, и слуга рухнул под ноги султана замертво. Янычары ринулись в бой, ятаганы выписывали кровавые арабески. Айлун вскрикнула, когда султан схватился за резную колонну, его лицо стало цвета прокисшего молока.

В женских покоях поднялся хаос. Одалиски метались как перепуганные лани, роняя подносы с баклавой. Бейхан-султан, сбросив чадру, командовала евнухами:

— Закройте ворота хамама! Принесите кипячёный уксус для ран!

Эсмахан, стоя в отдалении, на вершине башни наслаждалась зрелищем. Где-то внизу, у фонтана со змеиными головами, мелькнул силуэт визиря — Хусейн разговаривал с предводителем бунтовщиков, жестикулируя свитком. Их глаза встретились сквозь дождь и дым. Он поднял руку, показывая три пальца — знак, что значил «рассвет».

Султан рухнул на руки придворных, его хриплое дыхание рвалось сквозь шум битвы. Гул толпы начал стихать — бунтовщики, выполнив роль, растворялись в переулках как дым.

Зимний дождь хлестал по мрамору, смывая следы крови в дренажные каналы. Айлун медленно разжала пальцы — в ладони остались занозы от решётки. Где-то в горле стоял ком: те, кому она дарила хлеб, сегодня бросили в неё камни.

— Госпожа... — старшая одалиска робко протянула разбитую чашку с гранатовым шербетом.

Айлун отшатнулась, вдруг осознав — сладость теперь пахнет предательством. За окном, в промозглом предрассветном тумане, прозвучал крик совы. Или это был смех Эсмахан, наблюдающей с башни Террази?

Рассветные лучи, пробивавшиеся сквозь решётчатые окна, рисовали на стенах дрожащие узоры — словно сам дворец содрогался от случившегося. Айлун стояла в галерее, прислонившись к холодной нише с изразцовой плиткой. За спиной глухо доносились голоса из покоев отца: приглушённые реплики Бейхан, прерывистое дыхание Эсмахан. Каждый звук впивался в рёбра острой иглой. Она сжала фитилёк амбровых чёток в кулаке, ощущая, как бусины вдавливаются в ладонь — маленькие копии тех камней, что летели в отца несколько часов назад.