Любовь султанши, сердце визиря

Глава 23

Ранняя зима в санжаке Маниса дышала прерывисто, как больной в лихорадке. Влажный воздух, пропитанный ароматом мокрой хвои и прелых дубовых листьев, цеплялся за одежду назойливыми пальцами. Небо, затянутое свинцовым пологом, роняло редкие снежинки-недоростки, таявшие в воздухе прежде, чем коснуться земли. Шехзаде Мехмед вёл вороного скакуна по лесной тропе, где корни деревьев переплелись в подземный диван для лесных духов. Бархатная шуба с соболиным подбоем грела тело, но не душу — мысли упрямо возвращались к свитку с сургучной печатью, полученному накануне.

Письмо Айлун пахло ирисом и тревогой. Сестра описывала подготовку к Мевлиду такими словами, будто вышивала шелками по парче: «Отец доверил мне украсить дворец светильниками в форме полумесяцев»; «Бейхан-султан выписала из Бурсы певчих с голосами чистыми, как родниковая вода». Мехмед мысленно видел её — стройную фигурку в изумрудном хирке, командующую слугами с важностью маленького полководца. Гордость теснила горло комом, сладким и колючим, как финиковая косточка.

— Эфендим! — Голос кетхюды вырвал его из раздумий. — Следы благородного оленя ведут к ручью.

Шехзаде кивнул, автоматически проверяя тетиву лука. Его пальцы, привыкшие к шелку пергаментов, неловко скользнули по гладкому дереву. «Если бы Айлун видела меня сейчас», — мелькнула мысль, когда конь осторожно переступал через валежник, покрытый седым лишайником.

Лес сгущался с каждым шагом. Ветви платанов, перевитые плющом-душителем, сплелись в зелёный шатер. Воздух стал густым, как гранатовый сироп, наполненный запахом гниющих желудей. Мехмед вдруг осознал, что давно не слышит привычных звуков охоты — позвякивания уздечек, шёпота спутников. Даже вездесущие сойки замолчали, будто сама природа затаила дыхание.

— Кто здесь?! — Его голос, обычно бархатистый от чтения стихов, прозвучал чужим и резким. Рука сама потянулась к украшенному бирюзой джамбии — подарку отца на совершеннолетие.

Из-за многовековых дубов вышли фигуры, закутанные в плащи цвета запёкшейся крови. Маски из воловьей кожи с прорезями для глаз делали их похожими на демонов из старых тюркских легенд. Десять клинков блеснули в полумраке — десять языков, готовых лизнуть сталью.

— Ваша кровь оросит корни этого леса, шехзаде, — прошипел предводитель, и Мехмед узнал акцент жителя Трабзона. Голос этот он слышал месяц назад на суде, когда выносил приговор контрабандистам.

Меч выскользнул из ножен с мелодичным звоном. Первый удар пришёлся в пустоту — наёмник извернулся змеёй, оставив на клинке лишь клочок шерстяного плаща. Битва закружилась воронкой: сверкающие клинки, брызги грязи из-под копыт взбешённого коня, хриплые выкрики на неизвестном наречии. Мехмед парировал удар кривой сабли, чувствуя, как вибрация от стали проходит по руке до самого плеча.

— Сын падишаха не станет добычей шакалов! — крикнул он, отрубая кисть с зажатым кинжалом. Кровь брызнула на снег алыми тюльпанами.

Но шакалы оказались стаей. Удар сзади скользнул по кольчуге, оставив на спине жгучую полосу. Конь вздыбился, сбрасывая седока. Мехмед упал в подушку из мха, тут же ощутив холодное лезвие у горла.

— Ваш отец скоро присоединится к вам в аду, — прошипел наёмник, шехзаде узнал запах чеснока и страха.

В этот миг земля ушла из-под ног. Обрыв, скрытый папоротниками, оказался ловушкой куда страшнее клинков. Падение длилось вечность — время, достаточное, чтобы вспомнить смех Айлун, запах материнских духов, цвет вина в отцовской чаше. Ледяная вода сомкнулась над головой, выбивая дыхание и мысли. Последнее, что увидел Мехмед — кружащиеся над водой снежинки, похожие на разорванные письма сестры.

Наверху наёмники подошли к краю обрыва, наблюдая, как течение уносит тело шехзаде.

— Он не выживет, — произнёс один из них.

— Отправьте весть, — сказал другой. — Шехзаде Мехмед мёртв.

Масляная лампа бросала дрожащие тени на стены, превращая свитки в грудах в фантастических существ. Хусейн сжал в руке пергамент с роковыми словами, ощущая, как восковая печать врезается в ладонь — слепок перстня убийцы. «Шехзаде Мехмед мёртв». Фраза плясала перед глазами, сливаясь с узором на парчовой портьере, где золотые нити изображали сцену охоты Османа I Газзи.

Она проклянет меня. Нет, поймёт. Должна понять.

Его пальцы непроизвольно коснулись шелковистой ленты в потайном кармане халата — той самой, что Айлун обронила в библиотеке месяц назад. С тех пор запах её духов, смесь нарда и диких пионов, преследовал его как наваждение.

— Великий Визирь не имеет права на слабости, — прошептал он, разминая виски, но перед внутренним взором вновь встал её образ: как в тот вечер на балконе, когда она, осмелившись посмотреть прямо в глаза, спросила о судьбе сосланного поэта. Ни одна женщина за сорок лет не осмеливалась так...

Её гнев будет подобен шамалю, сорванному с вершин Арарата. Но когда буря утихнет...

Он резко встал, задев курильницу. Аромат ладана смешался с запахом мокрого пергамента. В окне отразился его силуэт — строгий профиль, борода, подстриженная с математической точностью, глаза как две щели в броне.

«Ты думаешь, твой брат был святым? — мысленно обратился он к призраку Айлун. — Самоуверенный щенок, не знающий реальной жизни. А Баязит...» Губы сами сложились в усмешку. Мягкотелый шехзаде подпишет любой фирман, особенно если мать шепнёт нужные слова.

Скрип двери заставил его вздрогнуть. Вошёл слуга с донесением о здоровье султана. Хусейн машинально кивнул, продолжая внутренний диалог:

Ты будешь ненавидеть меня ровно до тех пор, пока не увидишь новый Стамбул. Город, где женщины твоего круга смогут править не из-за решёток гарема. Где твои школы для девочек станут...

— Эфендим? — слуга замер в нерешительности, держа серебряный поднос с гранатовым шербетом.

— Уйди, — буркнул Хусейн, с раздражением наблюдая, как дрожит рука юноши.

Когда дверь закрылась, он достал из потайного ящика миниатюру — портрет Айлун, написанный венецианским мастером. Алые губы, собранные в упрямую нить, глаза цвета Босфора перед штормом.