Любовь в офисном механизме

Глава 27

Аромат весны пришёл в их дом, когда на каникулах в один из дней Миша подарил Милене пионы. Она уходила на маникюр, чтобы заменить розовые длинные ногти на розовые ногти подлиннее, так что времени было много. Когда она вернулась и увидела цветы, она закрыла рот руками и села.

— Ты ку-ку?

— В смысле?

— Ты у кого-то из «Пиццадора» спросил? Как же жёстко тебя обманули…

— Да? Ты не любишь пионы?

— Вот кто тебе сказал?

— Настя.

Милена засмеялась. «Ты поверил?». Подошла к букету, погладила лепестки, понюхала. Нежные оттенки розового совпадали с цветом её свитера и ногтей. Как же Миша сразу тогда не догадался, какие цветы она любила… Подарил хотя бы не красные.

Милена в этот день стала смотреть на него по-другому, с бóльшим теплом в глазах. Она то и дело подходила к цветам, которые поставила на кухонном столе. Светило солнце на небрежные локоны, бликовало на пижаме с единорогами, целовало пионы и её лицо. И Миша поцеловал. Всё закрутилось, завертелось, они оказались на постели в объятиях друг друга. Милена напоминала белое вино — игривая, лёгкая, и уже при первом глотке опьяняла.

Тик-так, тик-так — на кухне шли часы, громко разрезая тишину. От Милениной кожи не становилось душно, неприятно жарко, было комфортно ощущать, как Милена к нему прижималась. Пальцы гладили его лицо, нос, губы.

— На самом деле, я полюбила тебя с первого взгляда, — сказала Милена.

— Неправда. — Миша поднял брови. — Я помню твоё выражение лица. Ты посмотрела бы так на советскую табуретку в Лувре.

Милена нахмурилась и уткнулась носом в его плечо.

— Ты не поняла шутки? — спросил Миша.

— Да. И ощущаю себя глупо.

— Да нет там бытовых советских вещей.

— Я же не знаток…

— Вот представь. Ты светская дама. Парижанка. Пришла в Лувр. И там Дюрер, Пуссен, Жак Луи Давид, греческая скульптура, египетская и так далее, и всё такое прочее. Ты кружишься в этой красоте, восхищаешься, как мастерски выполнены произведения, как в них отражаются высокие законы искусства, само время. А-ха-ха, тру-ля-ля. И тут, среди всей этой блистательности, стоит табуретка.

— М-да. Наверно, раз я парижанка, я бы не поняла, что это советское производство.

— Нет! Ты бы прочитала подпись. Вот, стояла бы она среди греческих скульптур. Каково тебе?

— А вдруг на ней сидел смотритель?

— Представь своё лицо. Вот так ты на меня смотрела. Чë я сюда припëрся. И почему стою рядом с «Никой Самофракийской».

— Я всё равно смотрела не так.

— Тогда представь, что ты — «Ника Самофракийская». Ты бы явно возмутилась.

— А… Типо я возгордилась? И такая — «фи»?

— Ну примерно да.

— Нет, потом ты так часто молчал, что мне становилось любопытно, кто ты.

— Мне казалось, никто меня ни о чём не спрашивает потому, что я неинтересный.

— А тебе часто говорят в большой компании, что ты скромный?

— Бывало. Сейчас я уже не бываю на таких посиделках.

— Вот. Значит, тобой интересовались. Не прибедняйся давай.

Они много болтали, готовили вместе, словом, окунулись в совсем иную жизнь, чем была раньше. Утро начиналось не с телефона, а с шуток или секса. И вот что странно: Милена делала фотки, но никуда не выставляла. Сказала, что это теперь будет плохой приметой, выкладывать фото со своим парнем, тем более новым.