Любовь в пушистых лапках: Новогодняя история

Глава 23

После разговоров о магии захотелось ненадолго замедлиться и перевести дух. Тишина была тёплой и насыщенной, словно воздух после летней грозы. Мы всё ещё стояли у стола, а я положила свою руку на руку Вереса. Молчание было комфортным, полным безмолвного понимания, но мой взгляд снова и снова возвращался к портрету.

На картине был изображён незнакомый мне человек — молодой, с мягкими глазами и беззаботной улыбкой. Его рука лежала на плече женщины с сияющим, как летнее солнце, лицом. Её волосы были заплетены в простую, но изящную косу, а в глазах стояли весёлые искорки, словно она только что поделилась с художником забавной шуткой. Тот, кого я знала как лорда Эвра, ледяного и неприступного, на этом портрете выглядел совершенно другим.

— Он... очень изменился, — тихо проговорила я, не в силах отвести взгляд.

Верес проследил за моим взглядом. Его пальцы слегка сжали мои.

— Да, — его голос прозвучал приглушённо. — Это был другой человек. Тот, кто мог часами возиться со мной в саду, объясняя названия каждого цветка.

Он помолчал, глядя на пламя в камине, будто ища в них силы.

— Её звали Илана, — начал он, и имя прозвучало как бережно хранимая реликвия. — Она... смеялась так заразительно, что даже самые мрачные придворные не могли удержаться от улыбки. Отец говорил, что она приручила солнечного зайчика и поселила его в своей душе.

Он медленно подошёл к старому резному комоду и выдвинул потайной ящик, откуда достал небольшую шкатулку из полированного дерева. В ней не было ни намёка на магию, только потрёпанный дневник в бархатном переплёте и несколько писем, перевязанных выцветшей лентой.

— Она вела эти записи, — он протянул мне шкатулку с таким выражением лица, словно доверял самое дорогое. — Не как маг или аристократка. Как... простой человек.

Я осторожно открыла дневник. Чернила местами выцвели, но изящный почерк всё ещё можно было разобрать. Это были не великие тайны, а простые житейские радости: описание первого смеха Вереса, рецепт вишнёвого пирога, который любил её муж, засушенный цветок, найденный во время совместной прогулки…

— Она умерла, когда мне было семь, — голос Вереса дрогнул. — Не от заговора, не в битве. От странной болезни, против которой оказалась бессильна вся магия нашего рода. Мы пробовали всё — от древнейших ритуалов до запретных заклинаний. Но она просто угасала с каждым днём, как цветок без воды. Отец... он не просто горевал. Он сломался. Однажды я зашёл в его кабинет и увидел, как он сидит в её кресле, сжимая её шейный платок, и... он был пуст. Как будто всё, что делало его человеком, ушло вместе с ней. С тех пор лёд только нарастал.

Он замолчал, отвернувшись, но я видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки.

— Прости, — выдохнул он, признавая собственную уязвимость.

— Не извиняйся. Ты не должен извиняться за то, что чувствуешь, — тихо ответила я.

Я осторожно закрыла дневник и положила его обратно в шкатулку. Мои пальцы на мгновение задержались на бархатной обложке, словно пытаясь впитать частичку той нежности, что хранила эта книга. В комнате царила особая тишина — не тяжёлая, как бывает после горьких воспоминаний, а тёплая, словно отблески камина на деревянных поверхностях.

— Знаешь, — я слегка сжала пальцы Вереса, — мне кажется, она может гордиться тем, каким ты стал. Не ледяным лордом, чьё сердце объято льдом, а тем, кто бережно хранит её память.

Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что‑то неуловимое — будто трещина во льду, сквозь которую пробился свет.

— Ты правда так думаешь?

— Уверена. Она видела в людях лучшее, да? Значит, и в тебе есть то, чего ты сам порой не замечаешь.

Верес опустил взгляд на шкатулку, затем снова на меня. На его лице промелькнула тень улыбки — едва уловимая, но настоящая.

— Спасибо, — произнёс он тихо, и в этом «спасибо» было больше, чем просто слова благодарности. Он словно говорил, что наконец-то кто-то увидел не только мага Лейтгарда, но и того мальчика, который до сих пор живёт внутри и скучает по матери.

Мы снова замолчали, но теперь молчание было другим — лёгким, почти воздушным. Я почувствовала, как напряжение, сковывавшее его всё это время, понемногу отпускает.

В этот момент из-за дивана появился Краш. Обычно стремительный и озорной, сейчас он двигался медленно, почти благоговейно. В его крошечных лапках был зажат пожелтевший лепесток розы — тот самый, что я только что видела между страниц дневника. Хомячок, видимо подобрав упавший лист, осторожно подошёл к Вересу и протянул ему свою находку, тихо попискивая.

Верес замер, глядя на хрупкий лепесток.

— Откуда у тебя... — он оборвал фразу, бережно принимая подарок. — Это из её свадебного букета.

Краш устроился у его ног, свернувшись калачиком, и уставился на портрет своими блестящими глазками-бусинками. Казалось, он понимал больше, чем могло показаться.

— Иногда мне кажется, — тихо произнёс Верес, не отрывая взгляда от лепестка, — что он как-то связан с ней, иначе, чем объяснить то, что когда он появился, в доме снова запахло яблочными пирогами — точно так же, как это было при ней.

Внезапно Краш вскочил и деловито потянул меня за подол платья к камину, а затем толкнул носом Вереса. Потом он уселся между нами, удовлетворённо умывая лапки, словно говоря: "Вот так, вместе — правильно".

Мы улыбнулись друг другу над его головой. И в этом мгновении, среди тишины, старых воспоминаний и странного маленького существа, связавшего нас всех воедино, я почувствовала, как что-то щёлкнуло на месте. Не громко, не торжественно — тихо и естественно, будто последний пазл нашёл своё место в картине.