Любовь в Смирительной Рубашке

Любовь в Смирительной Рубашке

Предисловие.

Не знаю, право слово, стоит ли рассказывать эту историю? Это произошло не так давно, хоть и кажется что прошло несколько жизней. Но все же вы открыли эту книгу не просто так? Я думаю, вы хотите услышать о том, что произошло со мной девятнадцать лет назад? Чтож, я расскажу вам эту историю…

Глава 1.

Честно сказать, я не знаю возраст планеты, на которой я родился, знаю только то, что люди отмечают только два крупных временных периода: «До Нашей Эры» и «Наша Эра». Забавно, правда? Как эгоистично звучит словосочетание «Наша Эра», не находите? Я мог бы посвятить сотни страниц, расписывая своё негодование по тому поводу, что человек считает себя венцом природы, разрушая её саму, и что в скором времени этот венец совсем потеряет голову, украшением которой он себя считает. Но зачем мне говорить об этом? Мои слова все равно ничего не изменят... Ну а вы, ведь, здесь для того, чтобы послушать мою историю, не так ли?.       

Я родился в год, когда «Наша эра» отмечала конец двадцатого столетия, и приветствовало начало двадцать первого. Меня называли «Родившийся на перекрестке времени». Не хочу раскрывать вам все карты сразу, но я обязан сказать, что это прозвище, я сумел оправдать целиком…

Моим настоящим именем было «Пэтрел», по крайней мере, мне дали его при рождении. Кто-то, возможно, скажет, что имя довольно странное, и я с вами полностью согласен. Я возненавидел своё имя, примерно с тех пор, как только научился его выговаривать. Но знаете, это не страшно, потому что в любой компании, в которой я бы не оказался, мне всегда давали прозвища. И эти прозвища, всегда были, даже не знаю, случайными? Они никак меня не характеризовали. Просто мне давали их для того, чтобы легче запомнить меня, «Калабанга, Бульдог, Рубанок и так далее». Это довольно странно, даже страннее чем моё настоящее имя, но мне было все равно, я всегда знал, что любые друзья, знакомые, рано или поздно уйдут из моей жизни, а вместе с ними и мои прозвища. Это не грустно, это не радостно, это просто есть и с этим ничего не поделаешь.

Всю свою сознательную жизнь, я разрывался меж двух огней. Сколько себя помню, я всегда любил винтажные вещи. Все старое и давно прошедшее мне всегда казалось таким уютным и надежным. Но вместе с тем меня всегда тянуло к новому, неизвестному. Я всегда стремился поведать то, что до той поры было неизведанно, создать то, чего на свете еще нет. Кто-то скажет, что у меня просто ветреный характер, что моё непостоянство лишь вредит мне. Так говорят пожилые бабушки и дедушки, так говорят и молодые парни и девушки. Но знаете, если два волка прожили разное время в лесу, это не имеет никакого значения, если оба они являются частью стаи. Моя любовь к старому, и стремление к новому не разъедают меня изнутри, а лишь дополняют друг друга, делая меня таким, какой я есть.

Я мог бы рассказать ещё очень многое о себе. О том, как я пережил смерть Матери, о том, как я был вынужден переехать к Бабушке с Дедушкой, и том, какой может быть счастливой жизнь в деревне. Я уверен, вам бы понравилась и эта история, но дело в том, что история, которую я хочу вам рассказать, она не только обо мне. И поставить себя в её центр я не имею права…

Междуглавие. Дорогой читатель. Прости, но с этого момента, я вынужден рассказывать эту историю, ставя себя в третье лицо. Она слишком свежа в моей памяти, и рассказывая её, я словно копаюсь в углях недавно прогоревшего костра, в котором я сжег все то, чем я когда-то дорожил. Прости меня, читатель, и я надеюсь, что ты меня поймешь..

Глава 2.

Вот уже и прошло трое суток, со дня, когда свой восемнадцатый день рождения отмечало двадцать первое столетие. На улице стоял обычный январский мороз, а детишки за окном уже во всю лепили снеговиков, да то и дело обкидывали друг друга пушечными снарядами из снега.  

Как правило, Пэтрел никогда не упускал возможности понежиться в постели. Распластавшись на всю длину кровати, свесив одно ногу вниз, он обнимал перьевую подушку и наслаждался чудными мгновениями уходящего сна.

Но в то утро, его лишили возможности насладиться прелестями приходящего утра. Один маленький, но очень неудачно выбравший себе место попадания, снежный снаряд, пущенный из руки какого-то ребёнка, который жил на соседней улице, не дал дослушать Пэтрелу, коду колыбельной, которую напевала ему уходящая ночь.

Услышав резкий, но глухой удар о стеклянную поверхность, Пэтрел рефлекторно высунул головы из-под одеяла, немного оглядевшись по сторонам, заметил размазанное, белое пятно снега, в правом нижнем углу окна. Движимый, толи раздраженностью, толи азартом вычислить провинившегося, он встал, надел халат, и направился к подоконнику. Подойдя к нему и открыв окно, он увидал лишь двух подружек, которые с веселым смехом, и уверенным задором лепили двух снеговиков, как он подумал, папу- снеговика и маму- снежную бабу. Смотря на них, он улыбнулся и непроизвольно подумал: «Вряд ли это были эти девчонки. Виновники снежного беспредела воцарившегося на моём окне, уже, наверное, сменили своё местоположение на другую улицу. Чтож, значит не судьба».

Когда он уже закрывал окно, из-за поворота улицы вышел почтальон, которого звали Ник.

Ник был невысокого роста, с очками, у которых были маленькие линзы с оправами повторяющими форму буквы «С», и аккуратными, седыми, графскими усами. Не узнать его можно было, только смотря на него с расстояния в 9 ярдов, или не имея глаз вообще.

Увидев его, Пэтрел снова раскрыл окно нараспашку. Несмотря на суровый мороз, погода стояла безветренная, и поэтому Пэтрел не посчитал страшным, немного проветрить свою комнату, и заодно немного поговорить с почтальоном Ником.

- С Новым Годом, дядя Ник – чуть ли  не выпрыгивая из окна, прокричал Пэтрел.

- Привет, мой мальчик, и тебя с наступившим Новым Годом – повернувшись в сторону раскрытого окна, ответил дядя Ник.