Любовь вопреки запретам

Глава 22

Вальтер

Я стоял у края кровати. Мой взгляд, тяжелый и лихорадочный, был намертво прикован к Мишель. Ее грудь едва заметно, мучительно медленно вздымалась.

— Не можете ей простить до сих пор? Голос Жозефины прозвучал неожиданно, разрезая тишину комнаты.

Я уставился на нее, совершенно растерявшись. Вопрос застал меня врасплох, вырвав из омута собственных мрачных мыслей, где я раз за разом прокручивал тот момент, когда я узнал правду.

Жозефина мило улыбнулась, но в этой улыбке сквозила такая печаль, от которой у меня внутри всё сжалось. Она вновь склонилась над Мишель, осторожно, почти невесомо протирая бледное лицо влажной тканью.

— Вы не думали, что у нее просто не было выбора, раз она сразу вас не предупредила? — новый вопрос, тихий, но бьющий точно в цель.

Внутри меня взвилась волна протеста, горькая смесь обиды и уязвленного самолюбия. Выбор есть всегда!

Ведь так?

— Она могла признаться сразу, а не делать из этого тайну, мой голос прозвучал хрипло, неестественно твердо, словно я пытался убедить в этом самого себя.

— Она видела, как я к ней относился. Видела, что я доверял ей, а она носила в себе эту тайну и молчала.

— В любом случае, это уже в прошлом, отрезал я, стараясь придать взгляду стальной блеск.

Жозефина медленно приподнялась, вытирая руки об подол своего платья. Она посмотрела на меня в упор — долгим, пронзительным взглядом, в котором читалось разочарование.

— Так ли это на самом деле, Вальтер? — спросила она, и в ее тоне я услышал вызов.

— Неужели вы и правда верите, что это в прошлом?

— Да, это так, бросил я ей, чувствуя, как на скулах заиграли желваки. Я хотел, чтобы она замолчала. Я хотел, чтобы она перестала ковырять мою рану.

Жозефина горько, почти издевательски усмехнулась. Она покачала головой, и этот жест был полон такого искреннего сочувствия.

— Ну и глупы же вы, тихо сказала она, отворачиваясь к тазу с водой.

— Вы настолько ослепли от собственной обиды, что не видите ничего другого. Вы видите в ней только угрозу и ложь, но не видите ее настоящую. Не хотите понять, не хотите слышать, а прошло уже два года. Ваша злость — это щит, Вальтер. Но от кого вы защищаетесь? От нее или от того, что вы ее любите, несмотря ни на что?

Ее слова повисли в воздухе тяжелым грузом. Я стоял, не в силах дышать, чувствуя, как рушится моя выстроенная стена безразличия.

Я зажмурился так сильно, что в ушах зашумело, а костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели и заныли от непомерного давления. Внутри меня бушевал хаос: ярость боролась с отчаянием, а гордость — с той невыносимой, тягучей болью, что поселилась в груди с того момента, как я узнал её тайну.

— Один вопрос, мой голос охрип.

Я открыл глаза и посмотрел на Жозефину в упор.

— Она помогала своему отцу? Она была на его стороне? Я должен был знать. Мне нужно было повод, чтобы окончательно вырвать её из своего сердца, даже если вместе с ней вырвется и сама жизнь.

Жозефина нахмурилась. Она медленно выпрямилась, и в её глазах вспыхнуло что-то жесткое, почти суровое.

— Это она расскажет вам сама, Вальтер, она сделала паузу.

— Если, конечно, сможет вам доверять после всего. После того, как увидела в ваших глазах только приговор. Если сможет простить. И если вы сможете принять всю правду, какой бы горькой она ни была. Сможете выслушать её, не перебивая своим гневом, если она вообще когда-нибудь захочет вам открыться.

Почувствовал, как внутри меня что-то хрустнуло.

— С чего вы взяли, что мне нужна эта правда? — я резко скрестил руки на груди. Мои челюсти были сжаты так сильно, что сводило скулы.

— С чего вы решили, что чувства не прошли? Что там осталось хоть что-то, кроме пепла?

Я лгал. Каждым словом, каждым движением. Мое тело кричало о другом — о том, как я хочу броситься к этой кровати, сжать её ладони в своих.

Жозефина горько, почти разочарованно усмехнулась.

— Да вы еще и очень упрямый мужчина, Вальтер, бросила она мне прямо в лицо.

— Огромный, ослепленный своей гордыней. Я понимаю, вы были злы на неё за то, что она скрыла свою истинную суть. За то, что она оказалась сильнее, сложнее и опаснее, чем вы думали. Но разве это мешает любви? Разве истинное чувство может разбиться о тайну, рожденную из страха?

Она подошла ближе.

— Если любишь, то любишь всё в человеке, Вальтер. Его свет, его тьму, его шрамы и его демонов. Иначе это не любовь, она закончила, и её голос затих.

Я сглотнул. Комок в горле стоял костью, не давая вздохнуть. Её слова резанули по мне. Я смотрел на Мишель — на её бледные губы, на её ресницы, которые едва подрагивали во сне — и чувствовал, как я постепенно сдаюсь под натиском собственных чувств, под всем этим давлением.

— Вы должны понять, что прежде всего нужно вам, Вальтер.

— Мир не рухнет от того, что вы простите её. Он рухнет, если вы потеряете себя в этой злости.