Любовь вопреки запретам

Глава 31

Вальтер

Глаза прикованы к этой тонкой деревянной преграде, и внутри меня всё клокочет от первобытной, неистовой жажды — снести эту дверь к чертям собачьим, превратить её в щепки, ворваться к Мишель и просто сгрести её в охапку.

Прижать так сильно, чтобы она кожей, костями, самой душой почувствовала: я здесь. Я никуда не уйду. Я люблю её так, что это граничит с безумием, и любил каждую проклятую секунду этих двух лет.

От бессильной ярости я с размаху бью кулаком в стену. Боль в костяшках — лишь слабая. Зажмуриваюсь, но темнота не приносит облегчения.

Волк внутри меня окончательно сорвался с цепей. Он не просто мечется — он беснуется, царапает когтями ребра, требуя ее. Его надрывный, тоскливый вой вибрирует в моем горле, отзываясь низким рыком. Никогда, за всю мою жизнь, мой зверь не был настолько неуправляем. Он признал её, он выбрал её, а я всё разрушил.

Я медленно опускаюсь на пол прямо, где стою. Облокачиваюсь затылком о холодную стену и прикрываю глаза, пытаясь унять дрожь в руках.

Каждую ночь я видел её лицо, чувствовал аромат, исходящий от её кожи. Мне не хватало её. Я сглатываю вязкий ком в горле и медленно облизываю губы. На них всё еще горит её вкус — единственный, который я жаждал, единственный, который врезался в мою память. Я помнил его до малейшего оттенка, и никакая ненависть не смогла его стереть.

Кулаки сжимаются до белизны. Она ведь любит я чувствовал это в её ответе на поцелуй, в том, как она на мгновение обмякла в моих руках. Но она боится. Боится довериться тому, кто однажды вырвал ей сердце.

И она права. Она смогла переступить через вековую вражду, смогла полюбить волка, своего врага, отдала мне всю себя без остатка. А я? Я испугался, я не услышал собственного сердца, хотя оно кричало мне правду даже тогда, когда я гнал её прочь. Я хотел броситься за ней еще в тот день, притащить обратно, но проклятая волчья гордость удержала на месте.

За дверью слышится надрывный, захлебывающийся плач. Каждый её всхлип вонзается мне в легкие, лишая возможности дышать. Меня буквально разрывает на куски от её боли, которая эхом отзывается во мне.

— Моя, шепчу я в пустоту, и этот шепот звучит как клятва.

Она моя. Была, есть и будет. Я пытался жить без неё, пытался вытравить её из мыслей, но это привело лишь к тому, что я стал пустой оболочкой. Я не смогу уйти. Больше нет. Пусть она ненавидит меня, пусть гонит — я буду сидеть у этой двери вечность, пока она не поймет, что я готов сжечь весь мир, лишь бы она снова мне улыбнулась.

Всю эту бесконечную, высасывающую душу ночь я провел здесь, на холодном полу перед её дверью. Я не сомкнул глаз ни на мгновение, хотя разум твердил, что мне нужен отдых перед грядущей бурей. Но какой может быть отдых, когда за тонкой преградой рушится мир той, кто для меня дороже самой жизни?

Я сидел, вслушиваясь в каждый её всхлип, в каждый рваный вздох, и с каждым звуком моё собственное сердце покрывалось новыми трещинами. Её боль просачивалась сквозь древесину, окутывала меня, уничтожая изнутри. Это было физическое истязание — знать, что причиной этого ада стал я сам.

Только когда предутренний сумрак начал сгущаться, а надрывный плач сменился тихим, мерным сопением, я позволил себе первый глубокий выдох. Она уснула. Боль, терзавшая нас обоих всю ночь, наконец отступила в тень сна.

Я смотрел в пространство перед собой, и в этой тишине ко мне пришло окончательное осознание: мне плевать.

Плевать на законы клана, на чистоту крови, на древние предрассудки и шепот за спиной. Если ценой за её присутствие в моей жизни станет моё изгнание или война со всем миром — я заплачу эту цену, не раздумывая.

Мишель — это мой центр, моё спасение, и неважно, кто она и к какому миру принадлежит. Я завоюю её заново..

Тихие, осторожные шаги заставили меня вскинуть голову. В слабом рассвете показалась Жозефина. На её лице застыла мягкая, понимающая улыбка — смесь печали и надежды. Она протянула мне чашку горячего чая, и я принял её, чувствуя, как тепло обжигает застывшие пальцы.

— Она успокоилась, глава, негромко произнесла она, проходя к перилам и глядя на просыпающийся двор.

Я тяжело поднялся, кости отозвались глухим хрустом. Подойдя к ней, я уставился на пар, поднимающийся над кружкой. Голос мой звучал хрипло, надтреснуто:

— Она не простит. Это гложет меня. Я вижу этот холод в её глазах, и он убивает меня.

— Неужели вы решили сдаться? — она чуть прищурилась, и в её голосе послышался вызов.

— Ни за что, мой ответ был мгновенным, низким рыком, вырвавшимся из самой глубины груди. Пальцы сжались на кружке так, что она едва не треснула.

— Трудности меня не пугают. Тем более, если на кону стоит сердце женщины, которую я люблю до безумия. Я упустил её однажды, позволил тьме и сомнениям встать между нами. Больше я такой ошибки не совершу.

Жозефина помолчала, а затем, словно невзначай, спросила:

— Мишель говорила, что у вас была истинная.

Я сглотнул, чувствуя, как внутри всё напряглось. Была ли та связь истинностью в полном смысле этого слова? Теперь я сомневался.

— Разве вы не чтите законы природы, Вальтер? Разве истинность не выше всего? — продолжала она.