Любовь зла

2.

Сол не сдалась. Мне ли не знать, как упряма моя девочка! Она уговорила подружку с матфака пособить с теорией, закидала шааронов запросами. И добилась-таки своего. Чванливые снобы, сиднем сидящие на родной планете, как на пьедестале, не желая ради чужих и пальцем шевельнуть, пригласили настырную землянку приехать. За свой счёт.

До Шаара далеко, жизнь там стоит дорого — Сольвейг рассчитала, что скопит нужную сумму года через два.

Меня задело, что она воспользовалась услугами другого курьера. Объяснение «тебя не было на месте» не стоило ломаного гроша. Думаю, Сольвейг просто не хотела быть мне обязанной. Но куда ей было устоять против соблазна лично побывать на Шааре! Короткий визит не заменит обстоятельной научной стажировки, и всё же ей не терпелось хоть одним глазком увидеть подлинники шааронских пачкунов.

Я сказал, что ради неё пойду на подлог. Посыльному запрещено задерживаться на планете доставки больше суток, если условиями контракта не оговорено иное. Но даже сверхнадёжный курьерский «гонец» порой нуждается в ремонте. Я гарантировал Сольвейг три дня на Шааре в тайной надежде сорвать поцелуй. Могла бы хоть обнять в порыве чувств! Куда там. Только настороженно сверкнула дивными янтарными глазами: «Если ты рассчитываешь на благодарность, я не полечу». Пришлось заверить, что мои намерения беспорочны.

Возможно, у неё кто-то был — не знаю, порой я не заглядывал на Роботикон месяцами. Не зря же она сделала противозачаточную прививку. Но каждый раз, возвращаясь, я заставал её в одиночестве, погруженной в заумные материи шааронской живописи.

Когда-то, в самом начале нашего знакомства, я сказал ей полушутя: «Сольвейг, я твой Пер Гюнт. Давай жить вместе и рожать детей». Но она только отмахнулась. И я спросил: «Сколько же ты будешь ждать своего странника? Можешь ведь не дождаться, а жизнь пройдёт мимо». Она фыркнула: «Почему вы, парни, воображаете, будто нам нечем заняться, кроме как сидеть у окошка и вздыхать о рыцаре на белом коне? Прошли те времена».

Сольвейг родилась на космическом корабле, росла на перевалочных станциях и в орбитальных городах. Всё в её мире было искусственным — воздух, климат, сила тяжести. Она привыкла к однообразному, предсказуемому течению событий, вечной нехватке места. На Роботиконе Сол снимала каморку со встроенными удобствами и откидной кроватью. Жизнь под открытым небом страшила её. Но на Эдеме она стала здоровее, бодрее, всегдашняя бледность исчезла с лица, щёки налились румянцем.

Заодно вспомнились старые навыки. Сольвейг захватила с собой лишь одну смену одежды, зато притащила на борт здоровенный кофр с принадлежностями художника, рассчитывая взять у шааронов пару беглых уроков. Молекулярные краски хорошо ложились на шершавую поверхность скалы, а вскоре Сол научилась изготовлять красители из местных материалов. Заняв руки делом, она избавилась от меланхолии. Когда же кончилось действие прививки и на свет появились Триша и Дерек, ей вовсе стало некогда грустить.

До чего это легко — снова увидеть Сол в её подгорной мастерской. Даже глаза закрывать не нужно...

Через круглые отверстия в потолке щедро льётся естественный свет. В ясный день под каменными сводами стоят лучезарные столбы — точно колоннада языческого храма солнца…

Впервые ступив внутрь, Сольвейг ахнула и заявила: «Эта пещера создана для наскальной живописи».

Я отнёсся к затее с иронией, но когда увидел наскоро, словно небрежно, нарисованные силуэты бизонов и пары охотников с копьями, что неслись следом, захваченные азартом преследования, то понял: за слепыми метаниями в дебрях надуманных абстракций скрывался подлинный талант. Скорее всего Сольвейг воспроизвела какой-то виденный прежде рисунок, но он дышал экспрессией, жизнью. Обретя почву под ногами, моя красавица нашла свой внутренний стержень, дала выход дремавшему в шорах рассудка вдохновению.

До Эдема Сол не видела диких животных во плоти, только редкую домашнюю мелочь, облагаемую баснословным налогом — кошек, собак, канареек, крыс, морских свинок, дарийских фрадов... Со временем в её рисунках появились представители местной фауны, похожие и не похожие на земных зверей. Я любил рассуждать о том, что когда-нибудь люди прилетят на Эдем, наткнутся на эти рисунки и станут гадать об их происхождении, восхищаясь мастерством безвестного художника. Сол раздражали мои измышления. Знали бы вы, как она мила в гневе: сочные губки надуты, глаза мечут молнии!

Однажды я попросил её нарисовать мой портрет. Сол подвела меня к фигуре в корявых одеждах, с уродливой маской на лице и сказала без улыбки: «Это ты». — «А где же ты?» — спросил я. Она указала на загнанную в ловушку лань, над которой потрясал копьём рисованный злодей. Я расхохотался, схватил её в охапку: «У-у-у! Поймал! Поймал!» Она ужом вывернулась из моих объятий, крикнула что-то злое и выбежала из пещеры.

Сольвейг потребовались годы, чтобы обвыкнуться на Эдеме. Мне же представлялось, что я вернулся домой. Я вырос в мире, похожем на этот, только кроме меня в нём обитали ещё три миллиарда человек. Думаю, в глубине души я всегда чаял сделаться единоличным владыкой целой планеты, непременно дикой, безлюдной, где синь неба, и блеск звёзд, и каждая травинка в поле принадлежали бы мне и где не пришлось бы силой утверждать свою власть, как это бывает среди людей.

На Эдеме я обрел желаемое. Однажды я построил шалаш и жил на природе, питаясь дикими плодами, пока тоска по Сольвейг и лёгкое расстройство желудка не пригнали меня обратно на ял. Моя единственная не желала покидать «гонец», проводя часы за просмотром фильмов, чтением романов и энциклопедий из памяти компьютера, страшно негодуя и куксясь, если я отрывал её от этого пустого занятия. Умом я понимал, что Сол нужна отдушина, но не мог не ревновать к учёным небылицам и вымышленным страстям, которые отнимали её у меня хоть на время. Ах, корабль-разлучник, искуситель, змей с безупречной памятью, запустить бы тебя к солнцу, направить в самый центр адской топки, и гори ты ядерным пламенем!..