Любовь зла

3.

Мы перекусили, сидя на траве под кронами могучих деревьев, которые не мудрствуя назвали дубами. В ветвях шуршали похожие на белок грызуны. Мелкие серые птички с жёлтыми головками с щебетом выпархивали из цветущих камышей. Триша норовила залезть в холодную воду, а Дерек поймал жука с красным узором на чёрной спинке и хотел попробовать его на зуб. Сольвейг едва успела схватить сорванца за руку.

Дети устают быстро. До вечера было далеко, но Триша раскапризничалась, Дерек клевал носом, и мы собрались домой. Сольвейг шла впереди спорым шагом, словно нам было куда спешить. Шла, не зная, что торопится навстречу судьбе, которая притаилась впереди чёрным волком...

Чёрный волк — эмблема Мицарской бригады. Вам это известно, господа присяжные?

Я догнал Сольвейг и, дурачась, преградил ей путь. Не сбавляя хода, без малейшей заминки, она обогнула меня, как обогнула бы каменный столб или дерево. Глаза её смотрели прямо перед собой, тронутое первым загаром лицо в обрамлении пушистых рыжеватых локонов было серьезным. Я позволил ей пройти мимо.

Ах, если бы задержать то мгновение, продлить в бесконечность...

— Распусти волосы, — сказал я.

— Не хочу.

Вот упрямица!

— Распусти.

— Они растреплются и спутаются. Смотри, какой ветер.

— Ничего, я потом расчешу.

Быстрый взгляд через плечо, гневный, как ожог.

Солнце порой жжёт, но я с радостью подставляю лицо жару. Озябший путник, я греюсь в лучах светила по имени Сольвейг. Я ненасытен, мне всё мало, и я вновь и вновь тянусь к животворному теплу.

— Дай, я сам.

Сольвейг дёрнула головой, уклоняясь от моих рук.

Я знал, что она уступит.

Вот тонкие пальцы торопливо распутали нетугую косу, и ветер взметнул, рассыпал по воздуху огнистую лавину, кинул ввысь мой смех. Напрасно Сол пыталась отвести волосы от лица, длинные пряди рвались из рук дикими птицами.

Я обхватил её за талию, повалил на траву.

— Пусти, дурак! Дети смотрят!

— Они... ничего... не понимают.

Честно сказать, мне было всё равно. Пусть смотрят. Пусть даже Конгресс Федерации соберется вокруг, а с ним легион репортёров. Плевать!

Но Сольвейг — хитрунья, любит дразнить меня.

— Триша! — кричит она. — Триша, иди к нам!

Удар! Будто пушечное ядро врезалось в спину. Лохматое, босоногое, с чумазой мордашкой и ободранными коленками. Шилом ввинтилось между нами, молотя локтями и пятками — только успевай прикрываться. Обратило пылкие объятья в весёлую кучу малу, издающую вопли, хохот и визг.

Я всегда думал, что моя дочь будет маленькой принцессой в кружевах и бантах, с чопорно поджатыми губками. Я ошибся: Триша росла сущим чертёнком. Она познавала мир через ссадины и ушибы, умудряясь найти неприятности там, где их просто не могло быть.

Говорят, дочери чаще походят на отцов. Но Триша вылитая Сольвейг, а Дерек такой же смуглый и кудрявый, как я. И норов у мальчишки мой — неукротимый.

На пикник мы прихватили с собой микроглайдер. Спереди, сразу за рулем, у машины водительское седло, позади полуоткрытая кабинка, в которой может поместиться пара пассажиров или небольшой груз — с курьером частенько передают посылки. Я посадил туда Дерека, сверху натянул прозрачный тент, чтобы малютка не вывалился из своего лимузина. Помню, как он ёрзал и вопил во всю силу лёгких, стремясь выбраться из безопасного плена и присоединиться к нашей свалке!

Вдруг оказалось, что мы барахтаемся на траве вдвоем с Тришей. Сольвейг успела подняться и затянуть резинкой волосы, собранные в конский хвост.

Строго глядя на нас, она заявила:

— Как хотите, а я пошла домой.

Сол не сразу научилась называть корабль домом. Я взглянул в её нахмуренное лицо, и у меня потеплело на душе. Милая. Смешная.

— Распусти волосы.

— Иди к чёрту!

Я улыбнулся.

Глаза у Сольвейг светло-карие, цвета темного мёда. Так легко вообразить, что она сосуд, наполненный всей сладостью мира, и эта сладость тает и искрится в её зрачках.

Я усадил Тришу в седло микроглайдера. Малышка тут же вцепилась в рулевые рычаги, давя на кнопки с азартом заправского гонщика. Ручное управление я заблаговременно отключил, глайдер медленно плыл за нами, подчиняясь сигналу моего пульта.

Сольвейг шла не оглядываясь, а я нарочно не догонял, любуясь мягкими линиями её тела, радуясь теплу и предвкушая возвращение на ял. Я знал, что Сольвейг сперва выкупает детей, накормит и уложит в постель — они уснут быстро, и тогда мы уйдём к себе, запрём двери...

Говорят, человек предчувствует беду, но я ничего не заподозрил до самого последнего момента. Благословенный Эдем притупил мои инстинкты. Как мальчишка, я жил сегодняшним днем, упиваясь счастьем и не трудясь заглядывать вперёд. Стоило предвидеть, что однажды кто-то нарушит наше уединение. У меня были годы, чтобы подготовить убежища, тайники, продумать план бегства, смонтировать систему оповещения. А я не сделал ничего. Ничего.