Любовница

Глава 1. Лада

Третий коктейль и стены клуба перестают быть стенами. Плывут цветным пульсом, и я в этом пульсе танцую так, будто мне снова шестнадцать и меня ещё никто не предавал.

— За свободу! — орёт мне в ухо Сашка и чокается своим бокалом о мой.

За свободу. Свежую, ей три дня. Ровно столько прошло с того вечера, как я зашла к Илье без предупреждения, с пирогом, дура, испекла сама, первый раз в жизни, а у него на диване сидела девица в его футболке. Их, как потом выяснилось, было несколько.

Я не плачу. Отплакала в первые сутки, до икоты. Сегодня я в платье, которое ему не нравилось, с распущенными волосами, которые он просил собирать, и пью то, что он звал «пойлом для малолеток». Сегодня я делаю всё, что он во мне семь месяцев глушил. Сегодня я не его.

И тогда я вижу мужчину у барной стойки.

Он не танцует. Стоит в стороне от мельтешения, с бокалом, который не пьёт, и смотрит на зал так, будто всё это смертельно надоело и он здесь по чужой воле. Дорого, ворот расстёгнут, никакого глянца. Тяжёлые плечи, тяжёлый взгляд и спокойствие крупного зверя, которому не надо суетиться: добыча приходит сама.

Мужики вокруг липнут к девицам, девицы — к деньгам. А он стоит как остров. И мне, пьяной и злой, до зарезу хочется на этот остров высадиться. Самой.

В этом и месть, понимаю я, протискиваясь к стойке. Не Илье даже — себе прежней, что пекла пироги и собирала волосы по просьбе. Сегодня я выберу мужчину сама. И уйду сама.

— Скучно? — говорю, встав рядом.

Он переводит на меня взгляд. Медленно. И, вот что цепляет с первой секунды, не сканирует снизу вверх, как сканируют в клубах. Смотрит в лицо. В глаза. Будто я не платье с ногами и кукольной мордашкой, на которую все ведутся, а человек, которого он зачем-то ждал.

— Было, — отвечает низко, с ленцой. — До этой минуты.

— Дёшево, — фыркаю.

— Зато честно. — Уголок рта дёргается. — Вы первая за вечер, кто подошёл не затем, чтоб я кому-то проставился.

— А с чего вы взяли, что не за этим?

— У вас часы дороже, чем вон у того весь стол с шампанским. Мои деньги вам без надобности. Значит, подошли за другим. Интересно за чем.

Умный. Я люблю умных мужчин. У Ильи было одно достоинство — красивый, и на этом пусто. А этот видит меня насквозь за десять секунд.

— Меня бросили, — говорю зачем-то честно. От коктейлей, наверное. — Точнее, изменяли. Долго. Я узнала три дня назад.

— И вы пришли мстить.

— Забыть.

— Это разные вещи, согласен. — Он подзывает бармена, не глядя. — Что пьёте?

— То, что для малолеток.

— Лучшее, что я слышал за месяц. — И заказывает мне именно это, без насмешки.

Его зовут Константин. Больше я знать не хочу — в этом весь смысл. Сегодня мне нужен мужчина без анкеты: лицо, плечи, голос. И чтоб смотрел вот так.

Мы не танцуем. Мы стоим у стойки и говорим, и это опаснее любого танца, потому что с ним легко. До неприличия. Я рассказываю, что закончила универ, что с понедельника выхожу на первую работу и боюсь до тошноты, что всю жизнь живу за городом в доме на десять комнат, где не с кем толком поговорить. Он не сыплет вопросами и не лезет — слушает так, будто мой ответ ему правда нужен, и говорит в ответ что-то своё, скупое, но я по этому скупому слышу: он тоже из тех, кто в большом доме один.

— Поехали к тебе, — говорю и сама перехожу на «ты». Голос не дрожит.

Он смотрит долго. Не «да или нет» взвешивает, а что-то большее.

— Ты пьяна.

— Я трезвее, чем была три дня. Одна ночь. Завтра меня для тебя нет. Везёшь или поискать кого посговорчивее?

Темнеет у него в глазах.

— Везу, — говорит.

Квартира его под самым небом, во всю стену окна, и за ним горит ночной город. Дорого и пусто. Так живут не скупые — так живут те, кому не для кого обживаться: ни одной лишней вещи, ни одной тёплой. Я успеваю подумать, что этот мужчина одинок, как волк зимой, и тут он притягивает меня за талию, и думать становится нечем.

Он не целует сразу. Сначала смотрит — близко, сверху, держа моё лицо за подбородок двумя пальцами, поворачивая к свету из окна. Будто запоминает на потом. И только насмотревшись, накрывает мои губы своими.

Целует тяжело, глубоко, без спешки, так, что у меня подгибаются колени и я хватаюсь за его рубашку. Он целует, будто впереди вся ночь и весь век, будто торопиться некуда, и эта неторопливость заводит сильнее любого напора. Прихватывает зубами мою нижнюю губу, тянет и из меня вырывается вздох, которого я от себя не ждала.

Тянусь расстегнуть его рубашку. Пальцы скользят, не слушаются. Он перехватывает мои запястья одной рукой, отводит, качает головой.

— Не торопись, — говорит мне в губы. — Никто никуда не бежит.

И раздевает меня сам. Спускает бретельку, ведёт губами по обнажившейся коже — ключица, шея, ямочка между ними. Молния платья ползёт вниз по позвоночнику, и каждый сантиметр, что он открывает, тут же трогает ладонью, ртом, будто проверяет на ощупь, правда ли я. Платье падает к ногам. Я стою перед ним в одном белье, и он отступает на шаг — посмотреть.

— Чёрт, — выдыхает. Не пошло, почти оторопело. — Ты даже не представляешь...

И под этим взглядом — жадным и осторожным разом, будто я редкость, которую боятся выронить, я не стесняюсь. Наоборот. По телу растекается жар, тяжёлый, тягучий, сбивается внизу живота в тугой ком.

Он опускается на колено. Целует живот, бедро, тонкую кожу с внутренней стороны. Ладонями обхватывает мои бёдра, держит, и я вцепляюсь ему в волосы, потому что иначе осяду. Стягивает с меня последнее — зубами, не спеша, и когда его губы и язык находит меня там, где я уже плавлюсь, ноги подкашиваются по-настоящему.

Он подхватывает меня, не отрываясь, вжимает спиной в холодное стекло. Весь ночной город подо мной и его горячие губы и язык там.., и этот разрыв, лёд под лопатками и пожар между бёдер, выжигает из головы последние мысли. Я выгибаюсь, цепляюсь за его плечи, и собственный голос слышу, как чужой, рваный, и плевать, кто за стеной, потому что в мире остались только его язык, его пальцы, впившиеся в мои бёдра, и тугая волна, что подкатывает всё ближе.