Любовник стали

Глава 4

Я проснулся от боли, но это были не раны – они уже затянулись грубой коркой и ныли глухо, привычно. Это было нечто иное – тишина, которая была слишком полной, слишком тяжёлой, будто кто-то накрыл меня саваном и ждал, когда я перестану дышать.

Сначала я увидел свет. Тонкий, серебряный, пробивающийся сквозь тяжёлые шторы. Потом – потолок. Высокий, расписанный сценами охоты: волки, олени, люди с копьями. А потом – запах. Мята, горькие травы и что-то ещё – тёплое, женское, едва уловимое, что щекотало мой нос.

И только потом я увидел её.

Лея сидела у кровати, спиной к окну. Свет падал на её волосы, превращая их в тёмное золото. Она не спала, но глаза были закрыты. Держала мою руку – осторожно, двумя пальцами, будто боялась разбудить. Губы едва шевелились, не издавая звуков. Молитва? Проклятие? Или просто моё имя? Не знаю. Но от её присутствия точно становилось легче и теплее.

Я не шевелился – лишь смотрел на её нежное лицо. Она давно повзрослела, наверно, ещё тогда, в ту ночь, оставившую этот шрам на бледной щеке…

Внутри стало горько, я сжал губы кривой улыбкой, тяжело выдохнул. И вновь не из-за шрамов, точно не из-за своих. Это очередные воспоминания, которые я старался отогнать. Тепло, но до чего же это больно, когда кто-то держит твою руку, пока ты спишь, и не просит ничего взамен. Даже взгляда.

Будто почувствовав мои терзания, Лея открыла глаза. Увидела, что я смотрю. Легонечко вздрогнула, но руку не отпустила.

Только тихо сказала:

– Доброе утро, – и нежно, точно мать малышу, улыбнулась. – Как ты?

– Жив, – я улыбнулся, – как всегда жив и целёхонек.

Снег за окном падал медленно, но торжественно.

– Прости, – вдруг сказал я.

– За что?

– За то, что заставил возиться со мной.

Она сжала мою руку – сильнее, чем я ожидал.

– Марко… господин Стальгольм, прошу, не стоит. Я лишь хочу, чтобы вы были в порядке.

Потом она встала, поставила поднос.

– Ешьте, прошу. Вам ещё понадобятся силы.

И вышла. Дверь закрылась без звука, а я остался с теплом Леи на ладони.

– Порой мне кажется, – произнёс я вслух, разминая ладонь, – что гонюсь не за тем…

Постный завтрак поставил меня на ноги быстрее любых снадобий. Мятный отвар привёл мысли в порядок, а морозный воздух из раскрытого настежь окна избавил от всяких остатков сна. Город давно проснулся, значит, пора бы и мне начинать жить этот день.

Я вышел из покоев, когда колокола пробили девять. Коридор правого крыла был длинным и пустым, а холодный свет лениво падал на гобелены с изображением волков и битв вековой давности. Снег за высокими окнами теперь падал густо, глуша все звуки извне тихим, постанывающим завыванием сквозняков, будто где-то во дворце кто-то невидимый и бестелесный играл на потрёпанной дудочке. Я шёл медленно, но по привычке постукивал сапогами, будто двигаясь маршем. Бок всё ещё ныл после ночи на кладбище, плечо тянуло, пусть кости и срослись под действием снадобий.

Остановился у мутного зеркала: новый чёрный плащ без герба, новый костюм тех же тонов – и всё северное, кажется, даже щетина стала местной, а с ней и я. И лишь меч брата напоминал о родных краях.

– А ты конкретно изменился, – сказал я тому небритому варвару в зеркале. – Учись бриться, салага…

Последнее сказал медленно и тихо, почти шёпотом. Как-то уж оно так вышло, что сам я никогда не брился. Тем более не было времени это освоить, когда я переехал в Геную…

Тогда по зиме мы с Генрихом попали в метель во время охоты, пережидали в пещере. Прошли сутки, подстреленный зверь уже окоченел, а мы, казалось, были следующими – не послушались старого дворецкого, сунулись в лес налегке. По собственной глупости перебрались через реку, отправились в такие дебри, в которых казалось, даже нечисть не ступала. Да, мы отловили хорошую зверюгу, здоровенного кабана, но даже в четыре руки еле тащили его. И тогда, у самой реки, когда стало смеркаться, началась метель.

Ни на утро, ни к обеду – ей не было конца. К ночи завыли волки, а вход пещеры завалило сугробами. Костёр тух, припасы кончились, а кости, казалось, покрылись льдом. И даже магия, которой слабо, но владел мой драгоценный друг, не спасала. Даже подумали, что это конец.

Однако явный конец привиделся нам, когда в пещеру ввалилась раненная волчица. Это случилось к рассвету следующего дня – мы дали дёру, ведь знали, что за ней следом придут и другие волки – не свои, так чужие, Но раны её… больше других волков нас пугал вариант повстречаться с нечистью, ведь из оружия у нас были лишь кинжалы, да покрывшийся льдом мушкет.

Мы бросили кабана, понеслись на задубевших ногах прочь. Переплыли речушку, а дальше – как получится. Из-за снегопада мы были дезориентированы, слепы. Чудом добрались до деревушки. Перепугали местных, чуть не были застрелены местным лордом, принявшим нас за каких-то мифических ходоков… но лишь благодаря этому лорду мы не отбросили концы.

Провалялись с неделю, жар был такой, что ни то, что есть или пить, глаз открыть не могли. Благо отпустило, а там и вернулись в Геную, в поместье…

Шли, держась друг о друга, по коридору, украшенному еловыми ветками и зимними цветами. Коридору длинному, холодному. А из-за поворота выбежала она – глаза обеспокоенные, волосы взъерошены, а ночное платье смято. Она врезалась в нас и…

Как и тогда, всё повторилось.

Когда я, погружённый в воспоминания, брёл по коридорам дворца, из-за поворота выбежала девушка. Мы столкнулись, упали. Раздался тихий взвизг. Спину обдало холодом пола. Бок заныл от резко навалившегося тела. Когда боль утихла, и я смог раскрыть глаза, на меня уже удивлённо смотрела пара лисьих глаз – обложка потрёпанной книжки, из-за которой выглянула уже другая пара не менее удивлённых глаз цвета бесконечного голубого неба. На лицо девушки упало несколько серебряных прядей, лицо покрылось румянцем, а губки сдавленно пискнули:

– Простите…

– Не ушиблась? – тихо прошептал я.