Люди, боги и дары

2 Подходящая жена

Знакомый голос у входа в святилище раздался как раз тогда, когда Астиоха заканчивала перевязывать ступню пастуха. Она не обернулась: нехорошо отвлекаться, пока не закончишь с больным, так учил наставник. Но вот пастух спустил ногу на землю и поднялся, опираясь на костыли.

— И не болит нисколько! Милостью Асклепия, иначе и не скажешь… Спасибо, деточка, пусть благословят тебя все боги, сколько их ни есть.

— Завтра приди ещё раз на перевязку! — напомнила Астиоха.

Пастух похромал к выходу из хижины, где врачеватели принимали больных. Астиоха вышла следом, старательно омыла руки в источнике у подножия святилища и лишь тогда отправилась навстречу прибежавшей рабыне.

— Госпожа, — затараторила Мелита, — твой отец велит быстро домой, там приехали, и они говорят, что прямо сейчас.

— Кто приехал? Ничего не поняла.

— Приехали на конях, и там сказали, осенью будет уже пора, а твоя матушка говорит, что нечего тут…

— Выпей-ка воды и передохни, — распорядилась Астиоха. — Сейчас пойдём вниз. Что за спешка-то? Я бы и так после полудня вернулась…

— Так тому неймётся, — объяснила Мелита, хотя её и не спрашивали. Но Астиоха рабов за непочтительность не ругала: от каждого можно взять только то, что у него есть. У Мелиты быстрые ноги и ловкие руки, а воспитание досталось другим.

От жертвенника спустился наставник. Сейчас, в простой некрашеной одежде, в старых сандалиях, он не был похож на жреца светлого Асклепия, скорее его приняли бы за слугу. Но Астиоха всегдав видела в нём отблеск величия, что даётся даймоном. Просто наставник не всегда показывает его, иногда это неуместно…

— Учитель, — Астиоха почтительно склонилась, — отец требует меня домой. Можно я побегу? Я перевязала того пастуха, завтра он придёт снова, а дальше рана уже сама заживёт.

— Хорошо, — наставник положил тяжёлую горячую ладонь не на голову девушки, как обычно, а на плечо. Астиоха замерла: так он приветствовал только равных себе! Неужто… неужто она ему больше не духовная дочь?..

— Ты выросла, — наставник будто ответил на её невысказанную мысль. — Твой даймон будет всё сильнее, но теперь ты уже сама должна растить и направлять его. Я смогу лишь помочь тебе иногда.

Астиоха задохнулась, жаркий полуденный воздух стал густым, будто мёд.

— Ты… отсылаешь меня, учитель?

— Нет, дитя, — улыбнулся старец. И Астиоха будто освободилась из тяжких оков, прерывисто вздохнула.

— Учиться управлению даймоном можно бесконечно, и эту науку одарённые люди осваивают всю жизнь. Но если ты будешь, как обычно, приходить и помогать мне с больными, мы ещё о многом поговорим. Я обещал сводить тебя на священную гору и показать траву моли — ту, что рассеивает любые чары… Осенью, когда придут туманы, мы отправимся туда. А теперь ступай домой, да благословят тебя боги.

Астиоха поклонилась старому жрецу, накинула на голову платок, чтобы дорожная пыль не оседала на волосах, и зашагала с горы вниз. За ней тяжело затопал Ифит — раб, что провожал её каждый день в святилище. Мелита бежала следом и тарахтела о чём-то, но её слова, всегда немного бессвязные, Астиохе теперь и вовсе были невнятны. Она думала о другом.

Возвращаясь из святилища, она всегда входила в дом со стороны кухни — так было ближе, не надо обходить всё немалое владение. В доме и правда были гости. Под навесом на заднем дворе стояла чужая колесница, чужие кони хрустели зерном в конюшне, по заднему довору слонялись без дела чужие рабы — задирали местных и приставали к женщинам. На лавке у конюшни расселись два чужих воина и, сняв шлемы, играли в кости. Рядом на земле стоял запотелый кувшин, к которому оба прикладывались по очереди. Один из игроков обвёл мутным на жаре взглядом входящую Астиоху и свистнул:

— Малышка, а ну тащи-ка нам ещё пива! И сама сюда тащись!

Астиоха дрогнула бровью, выпуская даймон, — кувшин лопнул, пиво выплеснулось, заливая ноги игроков. Те заругались, но дела уже не поправить. А не будут языки распускать!

Девушка вбежала наверх, на женскую половину, послала Мелиту сказать отцу, что она сейчас придёт, скинула пыльный платок и испачканную травами эксомиду.

— Прибежала, аж дышишь тяжело, — заметила мать из-за занавески. В жару она не выходила даже во двор, сидела в доме до сумерек. — Переодевайся, грязная вся опять.

— Кто приехал, мама? — спросила Астиоха, раздеваясь. Прокна, старушка-рабыня, принесла кувшин воды, полила ей на руки, Астиоха умылась и села на скамеечку, давая Прокне расчесать и уложить свои густые волосы.

— Адраст припёрся, — проворчала матушка. — Дела у него какие-то, с утра сидят с отцом, вино тянут. Оно и видно, что дела...

— Адраст — это же сосед наш? — удивилась Астиоха.

— Да не тот Адраст! Этот издалека.

— А что ему надо? — спросила Астиоха.

— Вороны его знают, — отмахнулась матушка. А старая рабыня отчего-то вздохнула, но Астиоха не обратила на это особенного внимания.

— Я пойду, мама, отец ждёт, — девушка встала, дала одеть себя в чистый хитон.

— Иди, иди, потом расскажешь, что надо этому рыжему, которого отец вином поит.

*

И в самом деле отец был не один. С ним в андроне возлежал гость: в полумраке Астиоха различила только, что он молодой и сложением помельче отца. Веночек сполз ему на левое ухо, щёки раскраснелись — видно, он слабоват к вину.

Астиохе мужчины обрадовались, каждый на свой манер. Отец кивнул — хорошо, мол, что быстро пришла, и поманил рукой поближе. Адраст — наверное, это он — приподнялся на ложе и рявкнул:

— Хороша!

И причмокнул, будто увидел не женщину, а кобылу. Астиоха с трудом удержала даймона: очень хочется выпустить, но не хочется ссоры в доме.

— Вот моя старшая дочь, — сказал отец. — Ей уже четырнадцать, и она обучается в святилище Асклепия.

— Чему там учиться-то можно? — хмыкнул гость.

Астиоха промолчала: пока её не спрашивают, пусть сами и разбираются.

— Она умеет лечить травами и знает волшебные слова, чтобы заживлять раны, — наставительно сказал отец. — Жрец хвалил её.