Люди, дружившие со смертью

Братья Гамм

Когда мы все же вышли из аптеки, то отправились домой, но прошли только середину пути.
- Подожди немного, давай отдохнем… - остановился я в маленькой аллейке.
- Что случилось?.. - спросил Ади. - Тоже заболел?
- Вроде того. Ноги я растер…
Я присел на лавку, сбросил ботинки. Раны на ногах выглядели чистыми и почти стерильными – кровь размазалась, ее вобрали портянки. Но дыры были приличными.
- Ого… - заметил Ади.
- Ну а ты думал! - ответил я то ли с болью, то ли с гордостью.
Я потер ноги. На руке остался след от крови.
- Да иди босиком! Никто не обратит внимание, - посоветовал Ади. - Этот город сошел с ума. Одним безумным больше, одним меньше – какая разница.
В ответ на слова Ади, я откинулся на спинку лавочки. Идти никуда не хотелось – ни босиком, ни в ботинках.
Реннер тоже присел. Поскольку меч за спиной мешал откинуться на спину, он снял его и положил рядом. От безделья открыл пакет с мензурками и принялся их перебирать:
- Ну надо же, - прочел Ади этикетку на одной микстуре. – Сказано, что пить только натощак, а я уже поел.
- Да ладно, сколько там той булки…
Но Ади уже принял решение и теперь покачал головой:
- Уже аппетит перебил. Не сильно-то вкусно лекарство выглядит.
Дальше из пакета Ади вытащил какой-то бальзам.
По сути, это был самогон, настоянный на травах. Говорят, он снимал зубную боль и помогал от дюжины болезней. Как на вкус он был довольно мерзким, как, впрочем, и любой самогон. Но покупали его довольно бодро – во-первых, теперь алкоголь можно было купить под благородной маркой лекарства, во-вторых, пошлины на лекарство были иные, и эта муть стоила гораздо дешевле акцизного вина и пива, который разливали в кабаках.
Ади заказал его, потому что в нем содержалась вытяжка травы, прописанной alter ego. Реннер критически осмотрел, потряс бутылку и посмотрел сквозь нее на свет:
- В следующий раз посоветую им, как больше продавать этой бурды.
- И как?
- Больше наливать в бутылку. Пожалуй, это лекарство я испробую… Не составишь кампанию?
Он налил мне бальзам в пробку, которая была чуть больше наперстка.
- За твое здоровье, - бросил он, аккуратно чокаясь со мной.
- За твое… - поправил я. - Оно важней.
Я проглотил свою порцию. Спирт ожег, сладость и терпкость застряла в горле. Ади тоже выпил немного – может быть глоток.
Спирт попал на пивные дрожжи, и я не то опьянел, не то действительно выглянуло солнышко, согрело нас.
Над нашими головами ветер шелестел листвой. В тени деревьев мирно дремали памятники – на высоком постаменте стояли бюсты давно почивших полководцев, правителей. А посреди аллеи стоял еще один…
Он привлек внимание Ади – тот сперва скользнул по нему взглядом, но потом вернулся, всмотрелся.
- Что-то лицо знакомое… Это не Оллес?
Ади отложил пакет с лекарствами, поднялся, подошел, вгляделся в подпись:
- Оллес… Точно ведь Оллес…
Оллес был безлошадным рыцарем. Солдатом с саблей у бедра и лютней за спиной.
Его посвятили в рыцари на поле боя, в котором он с перепуга и по неопытности натворил уйму подвигов.
Но рыцарем он был нетипичным. В отличие от обычных нищенствующих младших отпрысков рыцарства, он не грабил прохожих на перекрестках, не дрался за деньги. Не был он и рыцарем из романов – не спасал красавиц, на искал драконов и приключений на свою задницу.
Он был поэтом, певцом.
Он пел на площадях, но не о любви, не саги о битвах. Он пел о дорогах через зной или снега, о людях, что идут этими путями, о солнце, что им светит, о ветре, что их гонит.
Он пел не за деньги, а потому что не мог не петь. Ему подносили стакан вина, краюшку хлеба, какую-то монетку. А женщины легкого поведения и нелегкой судьбы роняли слезу (ведь и у них есть душа) и дарили ему свою благосклонность, свой кров, свою постель. Но он ложился в их кровать и просто засыпал. А многим женщинам это нравилось – хоть кто-то видел в них не тело, не женщину, а человека.
Оллес водился с ворами. Верней воры водились с ним и считали его своим. Оллес всегда сочувствовал неудачникам, которых рвали на базарных эшафотах, слагал о них песни. Воровство не воспевал, а просто просил быть милосердным и воздавать кару по вине. А воры брали его под свое безмолвное покровительство, иногда встречали его на дорогах и уводили в чащу, кормили его браконьерской олениной. Он грелся у их костра, пел песни…
Он умер в каком-то захолустном городке во время чумы. Говорят, он пытался прогнать болезнь своей музыкой.
И странное дело - болезнь отступила. Но он об этом не узнал. Хвороба сожгла его дух, а люди – его тело.
Его предали огню на отдельном костре, но, немного подумав, ссыпали прах в общую могилу. В братскую, то бишь…
И тут, как водится, для поэта началась жизнь. Жизнь после смерти. Его песни переписывались, переиздавались, перелицовывались в баллады или серенады. Ему начали ставить памятники – иногда выбрасывая на них столько денег, сколько Оллес в жизни и в руках не держал.
В Тиире поставили свой. В парке нам встретился чугунный Оллес, размером с обычного человека на пьедестале никак не выше бордюров в парке. Он был изображен в защитной стойке с саблей в руках.
- Ты знаешь, а ведь я был с ним знаком… - сказал Ади
- Знаком?
Ади выхватил у меня из ножен саблю, и из пятой позиции мягко ударил по мечу памятника - раздался звон даже более глухой, нежели в настоящем бою.
После чего Ади вернул оружие мне и кивнул:
- Пересекались…
- Он действительно был хорошим бойцом?
- Неплохим… Но все же трувером он был гораздо лучшим. Готов поспорить, он бы предпочел быть изображен с лютней, нежели с мечом. Но те, кто ставил памятник, не поняли самого главного…
- Чего же?
- Оллес был великим. Более великим, нежели ты или я, или тот, кто ваял этот памятник. По крайней мере, как поэт. Мало того, что его сделали чернокожим и изваяли в рост человеческий, так и лишили пьедестала. И если вы лишаете умершего пьедестала, считаете его равным себе, то зачем ему вообще памятник. Его дар возвышал его над нами, как основание памятника возвышает его над людьми…
Я попытался вспомнить какую-то строфу из его песен – я мог поклясться, что я знал его песен никак не меньше дюжины. Но в голову лезли какие-то простенькие куплеты, которых Оллес сочинил во множестве. Я счел за лучшее промолчать.
- Так вот о чем я подумал… - продолжил Ади с иной темы. – Ждать месяц мы не можем. Я уж точно не смогу. Поэтому, когда вернемся, я напишу письмо, ты выучишь его, и полетишь в Хастен…
Я кивнул – лететь было лучше, чем ходить. У птиц, кажется, мозолей не бывает. Пока не встречал, по крайней мере.
Ади рассуждал и ел. Он крошил булочки и кидал крошки на землю – напротив нас собралась изрядное количество воробьев.
- Что они решат там, я не знаю… Но что-то решат, они вытащат меня отсюда! Не могут не вытащить. Только пусть быстрей шевелятся! Скажешь им, мол, лучше поторопиться.
Плохо или хорошо, но жизнь в городе продолжалась – через парк на занятия спешили бурсаки, нищий, обходя аллею, брезгливо ковырялся в кустах. Мимо прошел патруль, остановился возле нас, долго всматривался в наши лица. Ади козырнул им небрежно и улыбнулся. Из-за родимого пятна улыбка получилась жуткой. Впрочем, жутко улыбаться в этом городе еще не воспрещалось – стражи пожали плечами и удалились.
Проследовала мамочка, толкая перед собой коляску с младенцем. Я сидел на лавочке, вытянув ноги, и чтоб пропустить их, мне пришлось убрать их под лавку. Наконец ушла и она.
Вдруг нищий распрямил плечи, взял свою палку будто иной франт тросточку и подошел к нам. Я думал, он попросит у Ади кусок булки, но ошибся:
- Господа, - сказал он. - Я знаю, вы неместные и хотите скорей покинуть этот город. Вчера я видел вас на восточном посту…
- И что дальше?
- Моя фамилия Гамм. Анно Гамм к вашим услугам…
-