Люди любят

Непрошенная весна

Вонь стояла страшная. Прокисший гороховый суп, однушка, в которой живут сорок котов, блевота алкоголика, не мытый несколько десятилетий бомж.

Потом вернулись звуки – над головой размерено пикало, снизу катилось и повизгивало, справа надсадно хрипело, слева стонало и ерзало.

Глаза открыть не удалось. Было холодно. Сверху холодно, а снизу горячо, липко и унизительно.

— Лера, блин, ты опять бабке утку во время не поставила! На пол, нахрен, капает, вытирай! Да задницу хорошо вытри, лежит вся в дерьме, тьфу!..

«Это я в дерьме» — вяло подумала Антонина Семеновна. — Это я – бабка.

Ее тело пониже поясницы подхватили сильные руки, оторвали от кушетки, грубо и наскоро протерли сухими салфетками там, где было липко и горячо, а потом кинули обратно, как кидают о земь только-только выловленную рыбу.

Горло жгло, жгло в груди, губам было больно от трещин и заед.

«Господи, и тут умереть!..» — подумала Антонина Семеновна и опять рухнула в темноту.

— Бабуля! Бабуля, глаза открываем! — Антонину Семеновну несколько раз схватили за нижнюю челюсть, сунули склизкий, пахнущий латексом, палец в рот.

— Да не запал язык у нее, норм, щас раздышится. Челюсть выдвини еще раз. Кислород не падает, значит, дышит.

Антонина Семеновна попыталась облизать губы, но язык, сухой и распухший, едва слушался.

— Воды, — просипела Антонина Семеновна. — Воды.

— Нельзя, бабуль, воды, все, лежи давай, просыпайся.

Под тяжелыми веками переливалось что-то блесткое, серо-малиновое, звездчатое, ресницы, словно плотно сжатые в замок пальцы, отказывались разлипаться. Но Антонине Семеновне критически важно было открыть глаза, снова увидеть мир, в который она уж и не чаяла вернуться.

Антонина Семеновна повела носом. Смрад сработал как нашатырь – в голове чуть прояснилось, у тела Антонины Семеновны стали появляться границы. Глаза, наконец, распахнулись, когда Антонина Семеновна осознала, что лежит совершенно голая. Большая часть ее была накрыта простынью, но обнаженная грудь с кучей липучек и проводков, была на всеобщем обозрении.

Попытавшись поднять руку, чтобы прикрыться, Антонина Семеновна поняла, что тело не воспринимает ее сигналов. Она сейчас была чем-то маленьким, едва теплящимся внутри одряхлевшей развалюхи, которую тщетно пытались починить бездушные насмехающиеся механики.

Захотелось помочиться, но Антонина Семеновна не знала, как подать сигнал, не знала даже, как сможет встать и дойти до туалета. Пока она раздумывала, тревожась и конфузясь, сфинктер за нее все решил — по клеенчатой койке опять потекло.

— Фу, блин, бабуля вы че, в сознании же уже, неужели утку нельзя попросить! Все назло мне делают, черти старые, чтобы мне хуже было… Ненавижу, ненавижу, блин, ненавижу!..

Антонина Семеновна тоже сейчас ненавидела. Нерадивую санитарку, все вокруг, самое себя за то, что все-таки позвонила в «Скорую», когда ей стало плохо.

«Можно же было умереть дома, рядом со своими фиалками, Господи! Ну зачем, зачем же я позвонила!..»

Тьма благосклонно позволила Антонине Семеновне забыться.

Как-то так сложилось, что коек в реанимации совсем не хватало, и через какое-то совершенно неизвестное Антонине Семеновне время, ее перевели в палату. Туда наконец-то пустили дочь.

Она долго целовала матери лицо и руки, много плакала, говорила, что очень испугалась и такого не ожидала.

— Марина, мне восемьдесят шесть лет. Смерть в моем возрасте отнюдь не неожиданное событие.

Марина, сама уже вся седая, сама уже с отпечатками прожитого на лице, продолжала бормотать и плакать, как ребенок, который долго не мог дождаться маму с работы и испугался до чертиков темной пустой квартиры и соседских шагов на лестничной клетке.

Антонина Семеновна потребовала сиделку, резко отказав дочери, которая сама хотела за ней ухаживать. Мысль, что дочь будет менять ей грязное исподнее, повергала Антонину Семеновну в отчаянье и ужас.

Только спустя неделю она смогла сесть на унитаз, при этом чуть не задохнувшись и не потеряв сознание от слабости. Но какое же это было удовольствие – самостоятельно подтереться!..

После больницы был санаторий – такое же скопище не нужных никому живых призраков, а потом еще одна реабилитация.

Вернувшись домой, Антонина Семеновна задраила шторы, села на диван и подумала, что в третий раз ей точно повезет. От третьего инфаркта все от нее отвяжутся, и она окончательно и бесповоротно сдохнет.

По случаю окончания всех медицинских мытарств закатили пир – дочь, зятек, взрослые уже внуки и годовалая правнучка. Антонина Семеновна смотрела на них словно через завесу, как мертвые смотрят на оставленных ими живых.

Дочка и внук все неловко хихикали, подсыпая Антонине Семеновне салатики, внучка зачем-то достала из тумбочки тонометр.

— Ой, ну хватит уже, не сахарная она, не расклеится! — вдруг рявкнул зять. — Хватит ее подготавливать, говорите.

Антонина Семеновна перевела вопросительный взгляд на дочь.

— Ма, — Марина подсела рядышком, положила свою пухлую загорелую ладонь на иссохшую, покрытую коричневатыми пятнышками и вздутыми венами, руку матери. — Тут пока тебя не было… В общем, мы после смерти сватьи и так хотели… А пока тебя не были вот затеяли переезд… Там квартирка так удачно подвернулась, прям в соседнем подъезде. В твоем доме… Мы подумали, чего тянуть…